Аничкина иколе

Глава 12

Выйдя от Князевой, Дмитрий Николаевич досадливо подумал, что до конца урока у Белецкого ещё целых полчаса. Ему хотелось немедленно обсудить с ним вновь открывшиеся обстоятельства, которые, впрочем, ничего не проясняли, а лишь добавили ещё один слой в разраставшийся день ото дня снежный ком школьных тайн. История стремительно пополнялась неожиданными персонажами и ответвлениями сюжета, делаясь все более мутной и путанной.

У входа в жилое крыло Руднев столкнулся с горничной, румяной дебелой девкой, бесстыже строившей ему глазки с самого первого момента его появления в Аничкиной иколе.

– Вам письмо, сударь, – звонко выпалила она, расцветая откровенной улыбкой. – Только что доставили.

Горничная вынула из кармана до хруста накрахмаленного фартука конверт и протянула Рудневу, сделав при этом неловкий книксен.

– Чёй-то важное, должно быть, – попыталась она вовлечь Дмитрия Николаевича в беседу. – Очень солидный посыльный был – с усами и при мундире.

Дмитрий Николаевич кокетство горничной проигнорировал, сухо поблагодарил и строгим взглядом дал понять, что присутствие её ему мешает.

Девка ещё раз угловато присела и с томным вздохом удалилась.

Конверт был без подписи, внутри лежала записка, написанная рукой Ярцева в свойственной его превосходительству повелительной манере: «Дмитрий Николаевич, нам безотлагательно требуется переговорить. В нашем деле наметился серьёзный прорыв, но и риск фатального исхода значительно возрос. На Палюстровской набережной у перекрестка с проспектом Петра Великого вас ждёт экипаж. Явитесь туда, никем не замеченный. Вашему напарнику следует оставаться в школе и не выпускать из вида Князеву. Это важно! Поторопитесь. А.П.»

Руднев досадливо подумал, что Ярцев вполне мог бы добавить к своей записке несколько подробностей, которые хотя бы дали представление о том, к чему ему следует готовиться – к плохому или хорошему. Манера Алексея Петровича наводить туман в объективно критической ситуации Дмитрия Николаевича, признаться, сильно раздражала.

Руднев зашёл в комнату Белецкого и наскоро написал для него записку про свою встречу с Ярцевым и наказом последнего не спускать глаз с Князевой, а от себя добавил про внезапно открывшуюся в истории Тубича роль Грачевской. После Дмитрий Николаевич заглянул в кабинет рисования, прихватил один из этюдников и через зимний сад вышел в парк Голицынского дворца. Если бы его кто-то встретил или увидел из окна, то решил бы, что учитель изобразительных искусств собирается развлечь себя этюдами, в чём, собственно, не было ничего удивительного.

Через пустынный парк он прошёл в дальнюю его часть, минуя скорбный берег пруда, где накануне нашёл тело несчастной воспитательницы, и, пробравшись через глухие заросли рябины, оказался у кирпичной ограды, потрескавшейся и выщербленной от времени. Оставив этюдник у стены, он ловко перебрался через неё по сколам и выбоинам и оказался на узкой немощёной улице, названия которой не знал. Прохожих было совсем мало, а те, что были, торопились куда-то по своим делам, так что никто его экстравагантного появления не заметил.

Минут через пятнадцать он вышел к Неве и, дойдя до означенного в записке Ярцева перекрёстка, увидел карету с занавешенными окнами, вроде той, что встречала их на Николаевском вокзале. Дмитрия Николаевича снова неприятно царапнула казавшаяся ему излишней и несколько театральной склонность его превосходительства к секретности, но он заставил себя отбросить эту мысль, коря себя за предвзятость.

Едва Руднев поравнялся с экипажем, дверца распахнулась и незнакомый голос приглушённо сказал:

– Дмитрий Николаевич, садитесь.

Руднев сел в карету, дверь тут же захлопнулась и экипаж тронулся.

В карете оказалось двое незнакомцев, одетых в неприметные костюмы, коим отдавали предпочтение агенты и филёры. Внешность у этих двоих была тоже какая-то невзрачная и невыразительная, которую сложно запомнить и отличить в толпе.

Один из агентов сидел рядом с Рудневым, второй – напротив.

Дмитрий Николаевич поздоровался, но вместо ответного приветствия неожиданно почувствовал, что в бок ему уперлось что-то твёрдое.

– Не дергайтесь! – сказал тот, кто сидел напротив него, и направил на Руднева наган.

Человек этот говорил с каким-то странным, незнакомым Дмитрию Николаевичу акцентом.

– Что это значит? – ровно спросил Руднев, прикидывая свои шансы обезоружить противников и выпрыгнуть из кареты, не получив пулю. Шансы эти виделись ему стремящимися к нулю.

Рудневу не ответили.

Сидящий рядом протянул Дмитрию Николаевичу черный шёлковый шарф.

– Завяжите себе глаза и покрепче, – приказал он.

Этот говорил по-русски чисто.

Руднев не торопился выполнять приказание, всё ещё рассчитывая найти способ вырваться из внезапного плена.

– Делайте, что вам велено, – произнёс тот, кто говорил с акцентом. – И не пытайтесь бежать. Одно неверное движение, и вы труп.

Угроза прозвучала убедительно, особенно с учётом того, что в этот момент одно дуло упиралось Дмитрию Николаевичу в рёбра, а второе смотрело в лицо.

Руднев подчинился, стянув шарф на затылке. Если в карете были злоумышленники, выходило так, что убивать они его не собирались, иначе не было бы никакого смысла завязывать ему глаза. Если же его соседями по экипажу были агенты Ярцева, Дмитрий Николаевич уж даже и слова подобрал, которые, несмотря на свою обычную корректность, не преминул бы высказать чиновнику Особого отдела.

– Вытяните руки вперед, – приказал человек с акцентом.

Руднев повиновался, и тут же запястья ему стянуло жёсткими ремнями.

– Ведите себя смирно, Дмитрий Николаевич, – ещё раз предупредили его и сопроводили угрозу болезненным тычком пистолета в бок.

Карета ехала быстро, часто меняя направление и подскакивая на колдобинах так, что Руднев молил Бога, чтобы у его соседа оказалась крепкая рука, и он бы не дернул курок на очередной кочке.

Куда его везут, Дмитрий Николаевич не понимал. Происходи всё это в Москве, он бы, пожалуй, смог отслеживать направления и угадывать своё местонахождение по состоянию мостовых и шуму из окна, но Питер он знал не так хорошо, а что до окраин столицы, так здесь он и вовсе плохо ориентировался.