Страница 28 из 84
Руднев пожал плечами и кивнул в сторону душевых, одна из которых была закрыта. В этот самый момент из-за ширмы раздался звук, похожий на прерывистый вздох или всхлипывание.
Белецкий взял стоящую в углу швабру на грубой палке. При всей нелепости этого оружия в его умелых руках оно вполне могло оказаться смертоносным.
Неслышимыми шагами, словно два призрака, они подошли к ширме. Белецкий напряженно застыл, держа палку в замахе на изготовке, а Руднев молниеносным движением распахнул фанерную дверцу.
– Heilige Mutter! (нем. Матерь божья!) – выдохнул Белецкий, отшвыривая швабру.
Забившись в угол, сжавшись в комочек и трепеща всем телом, на полу душевой сидела Варвара Оболенская. Широко распахнутые глаза девушки были наполнены неописуемым ужасом, по мертвенно бледным щекам беззвучно текли слезы, губы тряслись. Фартук и платье Оболенской были замараны кровавыми пятнами. Одну руку она выставила перед собой, словно защищаясь от удара, а во второй сжимала окровавленный садовый нож с серповидным лезвием.
Варвара издала краткий хриплый вопль.
– Тише-тише! Всё хорошо! – Руднев осторожно склонился к девушке и забрал из её дрожащей руки нож. – Уже всё хорошо! Не бойся!
С уст Оболенской сорвалось рыдание, она начала задыхаться.
– Белецкий, окно открой! – Дмитрий Николаевич подхватил Варвару на руки и перенёс к окну, которое тем временем распахнул Белецкий, едва не высадив перекосившуюся раму.
– Варя..! Варя, слушай меня! – Руднев хлестнул Оболенскую по щеке. – Варя! Вдохни..! Вот так! Не бойся ничего! Просто дыши! Смотри на меня и дыши..!
Продолжая говорить, Дмитрий Николаевич удерживал дрожащую и судорожно всхлипывающую девушку за плечи. Постепенно дыхание её стало выравниваться, и она обмякла на его руках.
– Белецкий, неси её в лазарет и не отходи от неё ни на шаг!
Белецкий скинул пиджак и укутал в него Варвару.
– Что мне там сказать?
– Ничего! Пока я с ней не переговорю, ничего! И проследи, чтобы платье и туфли оставили, как есть.
Когда Белецкий с Оболенской на руках скрылся за дверью, Руднев вернулся к душевым. Он поднял нож. Это было острое орудие для обрезки сучьев, которым вполне можно было рассечь горло не то, что человеку, но и лошади.
Дмитрий Николаевич осмотрел дверцу душевой, стены и пол. Прошёлся от душевой до купели, а потом до двери, которая распахнулась, едва он потянулся к ручке.
В помывочную стремительно вошла Юлия Павловна.
– Что случилось?! Я встретила Фридриха Карловича. Он ничего не объяснил! Сказал, что вы здесь. Боже мой, Дмитрий Николаевич, что происходит? Что с Оболенской?!
Руднев сухо изложил факты.
– Вы же не думаете, что девочка убила Тарануху? – голос Опросиной звенел, словно перетянутая струна, но в остальном она продолжала держаться безупречно. – Не думаете?! Это же невозможно! Ей шестнадцать лет!
– Я застрелил человека в семнадцать, – ответил Руднев. – Дело не в возрасте, Юлия Павловна, а в обстоятельствах. Но Оболенская действительно не убивала Алексея Алексеевича. Об этом свидетельствуют улики.
– Какие улики?! Господи! – воскликнула директриса, всплеснув руками, и Руднев понял, что её душевная стойкость дала трещину.
– Юлия Павловна, – мягко сказал он. – Дайте себе передышку! Вам ещё понадобятся силы. Присядьте на минуту, я вам всё объясню, а потом мы вместе пойдём встречать полицию и беседовать с Оболенской.
С Юлией Павловной уже давно никто не позволял себе так говорить, и потому слова Руднева возымели эффект. Прижав одну руку к груди, а второй прикрыв глаза, она устало села на скамейку.
– Боже мой, Дмитрий Николаевич! Я никогда не думала, что в моей школе может происходить подобное! – прошептала она, а после подняла глаза на Руднева и спросила. – Почему вы уверены в невиновности Оболенской? О каких уликах вы говорите?
– Все дело в следах, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Видите, сколько воды возле купели? Места сухого нет. Убийца наплескал, пока мыл руки и пытался отстирать мантию. Он надел её, чтобы защитить одежду от брызг крови, зная, очевидно, что при таком убийстве их будет очень много. Если бы Оболенская была у купели, то проходя к душевой, где мы её нашли, она бы обязательно оставила на полу влажные следы, но их нет, как вы сами можете видеть. Зато влажные следы ведут от купели к двери. Значит, убийца вышел из помывочной раньше, чем мы с Белецким сюда пришли.
– Чьи следы?
– Увы, этого я не знаю! На рыхлых досках они сразу теряют форму. Даже размер ноги определить невозможно.
– А как у Оболенской оказался в руках нож?
– Тоже не знаю.
– Дмитрий Николаевич! – от страшного предположения у Опросиной сорвался голос. – Ведь девочка могла быть здесь одновременно с убийцей! Заметь он её, он бы наверняка…
– Главное, что этого не произошло, – резко оборвал директрису Руднев. – Но вы правы, возможно, она пряталась в душевой, пока убийца смывал кровь, а, значит, Оболенская могла его видеть.
В дверь помывочной постучали. Вошла одна из воспитательниц и сообщила:
– Мадам, полиция приехала.
Руднев велел прислать к помывочной полицейского для охраны, и, когда тот явился, вместе с Опросиной прошёл к дознавателям. Эта была та же бригада во главе с кислолицым сыскным надзирателем, что покинула берег дальнего пруда чуть более часа назад.
Дмитрий Николаевич ввёл сыщика в курс дела, спросил, проинформирован ли Ярцев, и получил положительный ответ.
На счёт Варвары Оболенской Руднев непререкаемым тоном заявил, что говорить с ней будет сам, и без особого распоряжения Алексея Петровича не позволит приблизиться к ней никому из дознавателей. Сыскного надзирателя такое решение вопроса, кажется, только порадовало, поскольку он не имел ни малейшего представления, как допрашивать шестнадцатилетнюю графскую дочь.
Варвара Оболенская, невероятно схожая со своей младшей сестрой, только ещё более светловолосая, лежала на узкой больничной койке, съежившись калачиком и поворотившись к стене. Подле её постели сидел седовласый врач в золотом пенсне, в изножье стояла медсестра. Тут же был и Белецкий. Неподвижный и безмолвный, словно статуя, он, скрестив руки на груди, примостился на краешке подоконника. В палате пахло чистотой и валерианой.
Руднев заглянул в палату и жестом попросил доктора выйти.
– Как она? – спросил Дмитрий Николаевич.
– Она в сильном душевном потрясении. Я дал ей успокоительного, но пока состояние её крайне подавленное, – ответил почтенный эскулап.