Страница 27 из 84
Глава 9
Руднев с Белецким обменялись напряжёнными взглядами. Опросина встала и слегка побледнела.
– Что значит «нигде не можете найти»? – спросила она натянуто.
– Совсем нигде, мадам! Я всю школу обежала. Даже в лазарет зашла. И Никифора отправила посмотреть в саду. Там тоже нет!
– Где его видели в последний раз? – вмешался Руднев.
– В зале, на репетиции, – ответила воспитательница, и Юлия Павловна кивком головы подтвердила её слова. – Он там фейерверк запускал.
– Фейерверк? В зале?
– Дмитрий Николаевич, мы ожидаем августейшую чету на Рождество и готовим праздник, – объяснила директриса. – В числе прочего, девочки исполняют фрагмент балета Щелкунчик. Тарануха отвечает за световые и прочие эффекты.
– Пойдемте, – велел Руднев.
Они пришли в большой актовый зал Голицынского дворца. После репетиции здесь еще ничего не успели убрать. Вдоль стен и по центру стояли ряды стульев, за сверкающим роялем громоздились хоровые станки, а в торце зала между колоннадой высились декорации, изображающие замок мышиного короля с башенками в виде головок сыра, флагами, похожими на крысиные хвосты, и гербом в виде злорадной коронованной крысы на воротах.
– Вот здесь коморка Алексея Алексеевича, – пояснила воспитательница, и толкнула дверцу примостившегося сбоку за колонной беленого домика из папье-маше без крыши и с прорезями в стенах.
В коморке было не развернуться из-за нагромождения всевозможных ламп, зеркал и каких-то рычагов, от которых к потолку тянулись верёвки.
– Наши постановки всегда отличаются особой красочностью, – не к месту похвасталась Юлия Павловна.
Руднев пропустил её замечание мимо ушей.
– Вы проигрывали Щелкунчика непосредственно перед самым окончанием репетиции, – спросил он.
– Да, вторую картину, сцену сражения, – ответила директриса. – В конце Алексей Алексеевич как раз запускал фейерверк. Не настоящий, конечно! Из блестящего конфетти.
Руднев прошёлся вдоль декорации, потом внезапно шагнул к воротам мышиного замка и резким движением распахнул их.
На полу, привалясь спиной к деревянной опоре, сидел мёртвый учитель физики. Горло его было перерезано, и весь он был залит кровью. На сверкающем паркете вокруг убитого тоже расплывалась огромная кровавая лужа, по стенам темнели кровавые брызги. Но самым чудовищным было не изобилие крови, а то, что изо рта Алексея Алексеевича был вытянут язык и приколот к груди его же собственной булавкой для галстука, которую он носил на старомодный манер.
Дмитрий Николаевич несколько секунд в немом ужасе созерцал эту жуткую композицию, а потом как стоял, так и упал, словно выпущенная из рук марионетка.
Очнулся Руднев от резкого запаха нашатыря. Он открыл глаза и увидел перед собой Юлию Павловну, державшую у его носа флакон с нюхательной солью. За её плечом маячило встревоженное лицо Белецкого. Дмитрий Николаевич дернул головой и попытался подняться, но Опросина его удержала.
– Лежите, – приказала она, убрала флакон и мягкими теплыми пальцами ощупала ему затылок.
– Шишки нет, – констатировала директриса, обращаясь к Белецкому. – Похоже, ударился он несильно, но всё-таки последите за ним… Думаю, Фридрих Карлович, дальше вы и сами справитесь. У меня сейчас есть дела посерьезнее суеты с обмороком.
Юлия Павловна удалилась.
Руднев оглянулся и понял, что лежит на банкетке в рекреации перед актовым залом.
– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий, помогая Рудневу сесть.
– Как дурак, – признался тот, застёгивая воротник и поправляя распущенный галстук.
– Будет вам! – утешил его Белецкий. – Зрелище действительно страшное! Слава Богу, воспитательница ничего не увидела. А что до Опросиной, то у этой женщины стальные нервы! Если бы мы с вами всё это время не находились вместе с ней, я бы счёл, что это её рук дело.
– Нужно вызвать полицию и Ярцеву сообщить. И никого сюда не пускать…
– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич. Вход в это крыло перекрыт. Директриса уже велела вызвать полицию. А Ярцев никуда не денется, тем более, я уверен, полицейские ему сообщат… Вы могли бы мне объяснить, с чего вдруг решили открыть ворота?
– Крыса, – лаконично ответил Руднев.
Белецкий посмотрел на Дмитрия Николаевича с тревогой.
– Боюсь, вы всё-таки ударились головой сильнее, чем я думал.
– Да нет же! – отмахнулся Руднев и продекламировал: – «How now? a rat? Dead for a ducat, dead!»
8
[«Что? Крыса? Ставлю золотой – мертва!» – Вильям Шекспир, «Гамлет». Перевод М. Лозинского.]
– Хотите сказать, крыса на картонном замке мышиного короля навела вас на мысль о Шекспировском Полонии, и вы предположили, что там убитый?
– Да.
Белецкий только покачал головой. Он не уставал удивляться причудливости ассоциативных умозаключений, свойственных Дмитрию Николаевичу.
Руднев между тем поднялся на ноги.
– Белецкий, нужно немедленно проверить помывочные. Убийца должен был сильно в крови перепачкаться. Такое платком не ототрешь! Идём скорее!
Они поспешили в жилое крыло.
Там царила суета. Взволнованные воспитатели, не понимающие, что такое весь день происходит в благообразной Аничкиной иколе, разводили не менее встревоженных воспитанниц по дортуарам.
Перед дверями помывочной Руднев с Белецким остановились и прислушались, но стены и двери Голицынского дворца были слишком толстыми, чтобы через них можно было хоть что-то услышать.
Стараясь двигаться беззвучно, они скользнули в полутемное помещение, пропахшее застоялой водой, влажной извёсткой и дешёвым мылом.
Помывочная Аничкиной иколе представляла собой вытянутую комнату с низким потолком, потемневшим дощатым полом и узкими, замазанными белой краской окнами. БОльшая часть пространства была заставлена длинными деревянными скамьями, на которых стояли медные тазы. В углу громоздилась купель с присоединённым к ней массивным бронзовым краном. В дальнем конце помывочной располагались три душевые, отгороженные от остального помещения хлипкими ширмами, щедро украшенными пятнами плесени.
В помывочной было тихо и пусто, но подле купели пол был мокрым и валялась какая-то тряпка.
Руднев поднял её. Это была длинная театральная мантия из тёмно-синего бархата, расшитая серебряными звездами. Дмитрий Николаевич провёл по ней левой рукой и молча показал Белецкому перепачканную кровью ладонь.
– Опоздали? – одними губами спросил Белецкий.