Аничкина иколе

Глава 7

Леночка всё никак не могла решиться, чьей адоратрисой стать: Герштока или Дмитрия Николаевича. С одной стороны, сделаться обожательницей учителя рисования было бы более очевидным решением, в конце концов, он ведь так походил на «прекрасного принца», но с другой – была в этом какая-то несправедливость по отношению к Герштоку, ведь не будь Дмитрия Николаевича, выбор Леночки был бы однозначен, да, к тому же, и без Леночки Блохиной у Дмитрия Николаевича хватало поклонниц.

Помучившись в нерешительности, Леночка Блохина наконец приняла Соломоново решение: по понедельникам, вторникам и средам она станет обожать Дмитрия Николаевича, по четвергам, пятницам и субботам – Герштока, ну, а в воскресенье, пожалуй, можно побыть и адоратрисой Михаила Петровича. А то ведь у Филина совсем обожательниц нет! А он ведь даже для неё, для Леночки, снял с самой высокой полки чучело утконоса и разрешил потрогать!

В тот день, когда было принято судьбоносное решение, был аккурат вторник. То есть день обожания Дмитрия Николаевича.

Последним уроком у третьегодок была гимнастика, которую по причине ещё пока теплой и сухой погоды проводили на улице в школьном парке. Леночка Блохина гимнастику терпеть не могла, поскольку ничему полезному, например, лазанью по деревьям, Марта Германовна Адам по прозвищу Ева, разумеется, их не учила.

Чтобы избавится от ненавистных занятий и высвободить себе время, Леночка пожаловалась Еве на плохое самочувствие, и та освободила её от урока, велев зайти в лазарет к сестре. Леночка сделала лицо пожалостливее и поплелась к лечебному флигелю, но, едва лишь завернув за угол, шмыгнула в заросли ирги, где на старой полусгнившей скамейке было их с Натали секретное место.

Благословенных полтора часа добытого враньём времени Леночка намеревалась потратить с пользой. У неё было два серьезных дела. Во-первых, она хотела сходить на дальний пруд и проверить, как там поживает семейство крякв, к гнезду которых, судя по следам, повадилась наведываться лисица. А, во-вторых, ей следовало совершить подвиг во имя своего обожаемого Дмитрия Николаевича. В этом вопросе Леночка решила не мелочиться и начать с деяния значительного, на которое мало кто из адоратрис решался, но которое считалось наивысшим проявлением почитания в силу несомненной сложности исполнения и тяжести последствий. В общем, Леночка решила, что во имя Дмитрия Николаевича она нынче съест кусок мыла, который утром втихаря утащила из помывочной.

Посидев в раздумьях, Леночка решила, что начать нужно всё-таки с подвига, поскольку дело это было куда как менее приятное, чем прогулка до пруда, а откладывать неприятные занятия на потом Леночка не любила.

Девочка достала противный, мерзко пахнувший серо-бурый комок из кармана и приказала себе собраться. Её уж и заранее тошнило от мысли, каково это сомнительное лакомство на вкус, но кто же сказал, что быть адоратрисой лёгкий жребий?

Леночка зажмурилась и приготовилась откусить кусочек, но тут за её спиной раздался спокойный и ровный голос:

– Мадмуазель Блохина, что вы здесь изволите делать?

От неожиданности Леночка аж подпрыгнула.

Вскочив на ноги и поворотившись, она увидела пред собой предмет своего обожания, который строго смотрел на неё, хмуря брови.

– Я?.. Я в лазарет… Мне Марта Германовна велела… – почти и не соврала Леночка, пряча за спину зажатый в ладошку кусок мыла.

– Вот как? Так лазарет в другой стороне, – не поверил прозорливый Дмитрий Николаевич. – Что вы прячете? Извольте показать.

Дмитрий Николаевич протянул Леночке затянутую в перчатку руку.

– Мадмуазель, я жду.

Леночка тяжело вздохнула и отдала добытый с таким риском трофей.

Суровость на лице Дмитрия Николаевича сменилась полным изумлением.

– Зачем вам это? – недоуменно спросил он.

Леночка почувствовала, что краснеет, и это, кажется, ещё более возбудило в Дмитрии Николаевиче свойственную всем взрослым подозрительность.

– Мадмуазель, объяснитесь, – велел он.

Под строгим и проницательным взглядом больших дымчато-серых глаз учителя никакое правдоподобное враньё Леночке в голову никак не приходило, и потому она решила выложить всю правду, тем более что истина должна была Дмитрию Николаевичу несомненно польстить.

– Я хотела его съесть. Ради вас. Я ваша адоратриса.

Дмитрий Николаевич потрясенно ахнул.

– Да вы с ума сошли, мадмуазель! – воскликнул он. – Что за глупости! Вы же не младенец, право! Должны понимать, что мыло есть нельзя! Вам бы плохо сделалось!

У Леночки от смущения на глаза навернулись слёзы.

– И пусть плохо! – хлюпая носом, угрюмо отозвалась она. – Так положено! Что вы понимаете в высоких чувствах!

– Да уж, похоже, что ничего, – признался Дмитрий Николаевич и зашвырнул кусок мыла поглубже в заросли.

К этому моменту слёзы уж вовсю текли у Леночки по щекам. Она поискала в кармане платок и не нашла. Утереться рукой она не смела и потому всё чаще шмыгала носом. Дмитрий Николаевич протянул ей свой платок.

– Возьмите, – мягко произнес он. – И прекратите, пожалуйста, плакать. Эта нелепая история не стоит ваших слёз.

Леночка ещё немного поревела и наконец успокоилась. Свой невероятный, промокший от слез трофей с монограммой «ДР» она спрятала в карман и с тихим ликованием представляла, как обзавидуются ей все девчонки.

– Послушайте меня, мадмуазель, – сказал Дмитрий Николаевич, когда всхлипывания окончательно прекратились. – Я глубоко тронут вашим расположением ко мне, и для меня оно крайне лестно, но давайте вы мне пообещаете, что более никаких глупостей ради своих высоких чувств делать не станете. Поверьте, меня бы крайне расстроило, если бы вы из-за меня заболели. И, ради Бога, не нужно поливать мои вещи духами.

– Как же мне тогда быть вашей обожательницей? – удивилась Леночка. – Вы же никогда о моих чувствах не узнаете!

– Мадмуазель Блохина, уверяю вас, существует множество других способов выражать свою симпатию. Разговор, например. Вам известно, сударыня, что самый обычный разговор есть яркое проявление дружбы между людьми?

– Вы предлагаете мне стать вашим другом? – у Леночки аж сердце зашлось от волнения.

Дмитрий Николаевич посмотрел на неё каким-то странным взглядом, который иной раз бывает у взрослых и который нет никакой возможности понять.

– Почту за честь, мадмуазель, – Дмитрий Николаевич почтительно поклонился Леночке.

– И мы сможем разговаривать?

– Если вам будет угодно.