Страница 11 из 112
7. Хаальд из Дома Торн
7. Хаальд из Дома Торн
Хаальд
Я сидел в кресле в зале совета, положив топор на колени. Наблюдал, как двое воинов тащат виновного.
Парня звали Эгилл. Девятнадцать зим, хороший боец — топорики метал без промаха. Глупый и порывистый, как большинство молодых.
— На колени его, — велел я.
Эгилл уперся, заскреб ногами по каменному полу, но его прижали. Он поднял голову, чтобы заглянуть мне, вождю Дома Торн, в глаза.
— Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил я.
— Я н-не сделал н-ничего плохого.
Ужас в его глазах говорил об обратном. Эгилл не надеялся на пощаду.
Не надеялся выбраться отсюда живым.
Я молчал, барабаня пальцами по рукояти топора. Я не пользовался им в бою, но всегда носил с собой. Он был скорее символом, нежели оружием.
И когда-то давно принадлежал моему отцу.
Взгляд скользнул по залу. На лицах воинов — ни тени сомнения в необходимости наказания. Так было заведено испокон веков: кровь за кровь, плоть за преступление против чести Дома.
У нас не прощают того, кто позорит имя рода.
— Скажи мне, Эгилл… Правда ли, что ты надругался над рабыней из Дома Болго?
— Нет, неправда! — Под испытующим взглядом моих сощуренных глаз паренек приуныл. — Она сама хотела.
— Она рабыня. У нее нет собственных желаний, есть только воля хозяина. Ты же позарился на чужое.
— Я заплачу откуп золотом! У меня есть...
— У тебя ничего нет, — перебил я. — Потому что сейчас я решаю, сколько стоят твои прегрешения. И каким будет твое наказание.
Мальчишка побледнел.
Я видел это десятки раз. Как уходит румянец, как трясутся губы. Как теряет силу духа тот, кто минуту назад считал себя непоколебимым.
— Дом Болго требует твоей крови. Если я не накажу тебя, наш союз будет разрушен. А я не собираюсь терять такого сильного союзника из-за того, что ты не умеешь держать штаны застегнутыми.
Кто-то из воинов хмыкнул, но быстро заткнулся под взглядом Торварда.
Тот, как всегда, молчаливо стоял справа от кресла. Широкоплечий, с бритыми, как у меня, висками, с такими же темными волосами, собранными на затылке.
Все говорили, что мы похожи, как братья. Я бы о таком только мечтал.
Воины терпеливо ждали моего решения. Эгилл — больше прочих.
Если бы судил другой вождь, велел хотя бы лишить его пальца. Будь на моем месте сам Болго, лишил бы руки.
Мой отец так и вовсе заставил бы Эгилла биться один на один с воином оскорбленного Дома. До смерти одного из них.
Однако на мой взгляд совершенное им преступление не стоило такой суровой платы.
И все же Эгилл не мог отделаться откупом. Как я и сказал, Дом Болго требовал крови. А он нужен мне для нового витка войны.
Кроме того, проявить слабость и пожалеть мальчишку я не мог. Если он хотел быть частью Дома Торн, должен хорошенько выучить правила.
— Кончик мизинца.
В зале повисла тишина. Ресницы Эгилла дрогнули, глаза расширились. Он не верил, что отделается так легко.
Я поймал быстрый взгляд Торварда. В нем читалось сдержанное удивление. Торвард, как и все здесь, ждал крови.
Но мой верный соратник должен был уже изучить меня. Я не боюсь жестокости. Я боюсь жестокости бессмысленной.
— На левой руке, — добавил я.
Правой Эгилл метал топорики.
Кость будет цела. Со временем он приноровится и сможет управляться этой рукой как обычный человек.
Я поморщился. Я не должен сейчас думать о будущем Эгиля. Лишь о том, чтобы он усвоил урок.
И все же внутри что‑то сжималось. Даже такой мягкий приговор — это навсегда. Это боль, это вечное напоминание.
Но иначе нельзя. Иначе завтра кто‑то другой решит, что можно брать чужое без борьбы. Безо всякого права.
И тогда в Непримиримых Землях воцарится хаос.
— Надеюсь, это научит тебя пониманию, что от чужих рабынь стоит держаться подальше.
Эгилл дернулся, но его держали крепко.
Я кивнул, и его потащили во двор, к колоде. Торвард отправился исполнять мое веление.
В глазах многих воинов я видел то же, что порой слышал за спиной. Я “правильный”, справедливый вождь.
Но были и другие взгляды и шепотки. Дескать, я слишком мягкосердечен. И быть может, своим последним решением я дал им повод в этом увериться.
Пусть смотрят. Пусть шепчутся.
Я не для того сменил отца в этом кресле, чтобы стать его тенью.
Я хотел, чтобы наши воины жили достаточно долго. Чтобы мои воины могли рассказать внукам, как вождь когда-то сохранил им жизнь.
Я хотел, чтобы даже в Непримиримых Землях, где ежечасно проливалась чья-то кровь, оставалось место для справедливости.
Вечером я пришел к Герде.
Старуха лежала в каморке над очагом. Я велел вырубить в камне проем и положить туда лежанку, когда она начала постоянно мерзнуть и перестала вставать.
Воины крутили пальцем у виска: рабыня, дряхлая, немощная, а вождь носится с ней как с родной. Я не объяснял своих решений.
Я никому никогда ничего не объяснял.
— Мрачный, как туча, — прошамкала Герда и обессиленно прикрыла глаза. — Опять учил уму-разуму своих горемык?
— Судил.
— Кого?
— Молодого дурака. Позарился на чужое.
Герда хмыкнула, но тут же закашлялась.
Я присел рядом на корточки, положил руку ей на лоб. Горячий, как камень над очагом.
И что с этим делать? Лекарей в Доме Торн не было — только рабыня-знахарка, которая умела заговаривать пустяковые раны. Старухе это не помогало.
— Принес чего? — ворчливо осведомилась Герда.
— Мяса.
— Жевать нечем. Зубы выпали, помнишь?
— Помню. Порежу.
Герда открыла мутные глаза. Однако в их глубине я видел все тот же острый взгляд, который помнил с детства.
На миг мне стало не по себе. Только она умела так смотреть. Будто видела не вождя, а того мальчишку, которого когда-то вытащила из горящего дома.
— Тяжело тебе, — вздохнула Герда.
— Нет.
— Врешь. Я чую.
Я промолчал. Достал из-за пояса нож и начал резать мясо на мелкие куски. Чтобы она могла глотать, почти не жуя.
Руки двигались, а мысли были далеко.
— Как твоя фальшивка?
Я замер. Отложив нож, медленно поднял рукав полотняной туники.
Серебряный обруч врезался в кожу предплечья. В его центре тускло мерцал Клык Ульгра, кристалл размером с фалангу пальца.
Но он — не фальшивка. Фальшивка — я сам.
В этот кристалл был заключен дар самого бога.