Страница 73 из 269
В «Совэкспортфильме» для именитого Каннского гостя собрали огромную программу, он посмотрел первый десяток фильмов, а в начале второго десятка вдруг закричал: «Всё! Нашел! Гениально! Больше ничего не смотрю! Присылайте режиссера в Канны! Гран-при гарантирую!» Это был дебютный фильм «Замри-умри-воскресни» никому неизвестного пятидесятипятилетнего режиссера Виталия Каневского.
Согласно ВГИКовской легенде, три недели спустя, утром 9-го мая 1990 года, на знаменитый парижский Северный вокзал для торжественной встречи будущего лауреата Каннского кинофестиваля, жюри которого в том году возглавлял сам Бернардо Бертолуччи, приехали представители советского посольства и парижского отделения «Совэкспортфильма». Одетые в строгие дипломатические костюмы, при модных галстуках и сияющих на майском солнце туфлях, они стояли на платформе и с напряженным вниманием смотрели в окна медленно приплывающих вагонов «СВ» скорого поезда Москва-Варшава-Берлин-Париж. Затем, когда поезд остановился, представитель «Совэкспортфильма» достал из своего «дипломата» табличку с крупной надписью «ВИТАЛИЙ КАНЕВСКИЙ» и поднял ее над головой.
Но прибывшие этим поездом советские, польские и немецкие пассажиры, прекрасно одетые мужчины и женщины, равнодушно проходили мимо, ставили свои дорогие кожаные чемоданы и саки на тележки грузчиков и покидали вокзал. А будущего лауреата Каннского кинофестиваля все не было. Но вдруг…
Какой-то невысокий бомж, в замызганном пиджаке, потертых брюках и кедах, с заспанным лицом и с тяжелой авоськой в руке остановился перед ними:
— Здрасти. Я Каневский.
— Вы Каневский? — изумились дипломаты. — Кинорежиссер??
— А что? — бомж полез в карман пиджака, достал паспорт. — Вот, читайте.
— Ну-ну… — сказали дипломаты. — Что ж. Нам поручено доставить вас в Канн. Вот ваши суточные — 300 франков. Вы говорите по-французски?
— Нет, конечно…
— Понятно. Идемте с нами.
По другой легенде, более поздней, Каневский прибыл в Париж самолетом, и вышеописанная сцена встречи с российскими дипломатами произошла в аэропорту Орли. Но сути это не меняет. Дипломаты посадили Каневского в «Ситроен» с дипломатическим номером, привезли на вокзал Гар-дю-Нор, купили билет на ближайший поезд «Paris Gare De Lyon — Nice», подвели к вагону и сказали:
— Это ваш поезд. Запомните только три слова: Канн, отель «Карлтон». То есть, выйдете из поезда, когда объявят «Канн», возьмете такси и скажете: «Отель Карлтон». Там вас ждут. Понятно?
— Понятно, — ответил Каневский, сел в поезд и уехал.
А теперь, пока замечательный французский поезд катит из Парижа на юг по весенней Франции, позвольте мне познакомить вас с Виталием Каневским, моим другом по ВГИКу или, еще точнее, по ВГИКовскому студенческому общежитию на Яузе.
Это было уникальное общежитие! Хотя бы потому, что по тем временам (я учился во ВГИКе с 1960 по 1965 год), это была общага лучшего в мире киноинститута, из которого вышли Милош Форман, Матти Гешоннек и еще десяток режиссеров европейского соцлагеря, а про советских вы и без меня знаете. Только одновременно со мной в нашей альма-матер учились Элем Климов, Александр Митта, Лариса Шепитько, Эмиль Лотяну, Эдмон Кеосаян, Али Хамраев, Сергей Соловьев, Виктор Трегубович, Николай Губенко, Эдуард Володарский, Валентин Черных, Виктор Мережко, Станислав Говорухин, Родин Нахапетов, Толомуш Океев, Лариса Лужина, Валентина Теличкина, Светлана Дружинина, Елена Соловей, Жанна Прохоренко, Владимир Ивашов и еще десяток, если не сотня будущих кинозвезд. А поскольку ВГИК был в то время единственным киноинститутом на весь соцлагерь от Праги до Улан-Батора и Ханоя, в нашей пятиэтажной общаге на Яузе жили поляки, немцы, вьетнамцы, киргизы, узбеки, украинцы, грузины, армяне, казахи и, конечно, русские и евреи. Впрочем, на 500 студентов института нас, евреев, на всех факультетах было ровно пять человек: Саша Митта (Рабинович) и Сема Аранович — режиссеры, Боря Бланк — художник, Наум Клейман — киновед и ваш покорный слуга-сценарист. То есть один процент, хотя даже в царские времена была пятипроцентная норма приема евреев в институты…
Впрочем, в нашей общаге был настоящий интернационал и реальное братство народов. Первый год я жил в одной комнате со Славой Говорухиным, а в компании с нами были наши соседи по четвертому этажу. При этом самым ярким и, возможно, самым талантливым из нас был Витя Каневский. Хотя учился он на режиссера, но буквально с первого курса все видели в нем будущего Леонова, Куравлева и Ролана Быкова в одном флаконе. На весь ВГИК было тогда два таких ярких народно-крестьянских персонажа — Виталий Каневский и Валя Теличкина. Не зря Витю тут же стали снимать в своих студенческих работах, а потом и в больших фильмах Василий Шукшин на «Мосфильме» и Виктор Трегубович на «Ленфильме».
А в общежитии Витя был знаменит своими прибаутками «Мадам, прилягемте у койку!» и уникальной способностью за десять-пятнадцать минут собрать со всей общаги деньги на хаш в ресторане «Арагви».
Да, то было золотое время! Когда в субботу перед стипендией наша компания сидела в 419 комнате за кружками с жидким чаем, дверь неожиданно распахивалась, в проеме возникало круглое, как у Леонова, лицо Каневского, и с наивно-простецкой улыбкой Куравлева Витя громко спрашивал:
— Ну что? Утром едем на хаш?
— Старик, у нас к чаю даже хлеба нет.
— Минуту! — говорил Каневский и исчезал.
А через пятнадцать минут возникал снова, но теперь с тяжеленной кепкой в руках. В этой кепке было килограмма три мелочи — почти все пятикопеечными монетами. Это за пятнадцать минут Витя оббегал шестьдесят комнат на пяти этажах общежития и с немыслимым обаянием Леонова-Куравлева-Быкова просил у каждого ровно пять копеек. Понятно, что зажиточные поляки, чехи и немцы давали ему значительно больше, чуть меньше жертвовали студентки на пятом, женском, этаже, а по пять копеек легко отдавали все остальные.
На следующее утро мы всей компанией шли к открытию станции метро «ВДНХ» и ехали в знаменитый «Арагви» вкушать вкуснейший хаш. Даже когда Лева Репин сломал ногу, он поехал с нами, и Слава Говорухин написал по этому поводу целую поэму, которая начиналась так: «Я вышел в ночь. Стою на костылях. Шумит ''Арагви'' предо мною!..»