Страница 39 из 269
Впрочем, эти детали молва могла и переврать для пущей красоты легенды. Однако все рассказчики этой нашумевшей в Москве истории неизменно заключали ее одной фразой: КГБ, говорили они, играл против Раппопорта уверенно, как Карпов. А он переиграл их, как Раппопорт с тремя «п».
Из романа «Любожид», 1991. Рассказ в исполнении автора можно увидеть и услышать в YouTube
УБИТЫЙ ФИЛЬМ, или ОШИБКИ ЮНОСТИ
Вот статья «Убитый фильм», написанная сразу после эмиграции из СССР в 1978 году и опубликованная год спустя в нью-йоркской газете «Новое русское слово»:
Сначала убивали сценарий. Двенадцать лет его редактировали, обсуждали на редколлегиях и художественных советах, заставляли переделывать, консультировались у главного советского киношного начальства, вносили новые поправки, опять обсуждали на редколлегиях и… опять запрещали. Через год очередная киностудия — то Свердловская, то Одесская, то «Мосфильм», то «Ленфильм», — раздобыв сценарий, загоралась новым энтузиазмом «пробить» его в «верхах». Опять делались косметические поправки, опять я выламывал целые куски из биографии главного героя, заменял печальный конец обнадеживающим, но… на одной из двенадцати ступеней редактуры и цензуры, сквозь которые обязан пройти в СССР каждый сценарий, находился новый бдительный начальник, распознававший, что «что-то в этом сценарии, знаете, не то…»
Так шли годы. Из студента института кинематографии, который носил этот еще преддипломный сценарий под мышкой по коридорам студий, я стал почти пожилым драматургом, автором шести более-менее известных фильмов. И еще один молодой человек подрос за это время. Я имею в виду режиссера Бориса Фрумина. За эти годы он успел окончить десятилетку и поступить во Всесоюзный государственный институт кинематографии, окончить и его, снять две довольно известные в СССР картины — «Дневник директора школы» и «Семейная мелодрама», когда — практически чудом — на киностудии «Ленфильм» нам вдруг разрешили сделать фильм по этому сценарию.
Разрешили, но тут же, через два месяца после запуска фильма в производство, спохватились и стали запрещать. По доносам студийных партийных стукачей-антисемитов цензура по имени «Главлит» не дала своей визы на диалоги в будущей картине; Политуправление Советской Армии написало специальный протест в Госкино СССР, требуя изъять из будущего фильма все сцены, связанные с армией; Ленинградский обком партии стал ежемесячно требовать в Смольный материал фильма, специальные партийные эмиссары приезжали на студию смотреть все, что снято, и тоже — то запрещали, то требовали переснять, переделать, переписать.
Наконец, когда, несмотря на все эти запреты-переделки, мы все же закончили картину и начальство увидело ее целиком, приказом по Госкино СССР режиссера Бориса Фрумина лишили права работать в кинематографе, вся редактура «Ленфильма», имевшая отношение к созданию картины, получила по партийному выговору, а директора киностудии просто сняли с работы.
Тут у читателя может возникнуть несколько вопросов. Скажем, вот вы говорите, что вам все время запрещали снимать, не разрешали то да се, а как же вы все-таки сняли картину до конца? Или — а вы что, не понимали, что вы снимаете? И редактура не понимала? И дирекция? И, наконец, — что это за картина такая роковая, о чем, как называется?
Я начну с последнего вопроса. Фильм называется «Ошибки юности». Поначалу сценарий назывался «Божий дар», но название изменили, чтобы просигналить начальству: речь, мол, идет о юношеских заблуждениях, мол, на негативном примере мы предостережем нашу молодежь от неправильных нравственных поступков. Выслушивая такое объяснение, начальство обычно замыкало лица, хмурилось и проявляло недовольство, поскольку, разрешая делать эту картину, им приходилось признавать уже не только в газетах, но и в кино, что, значит, совершает все-таки советская молодежь ошибки. Нет, не вся молодежь, Боже упаси, не вся, говорили мы, но некоторые, отдельные молодые люди. Двенадцать лет понадобилось, чтобы действительность — волна безыдейности и повального молодежного пьянства в СССР — заставили советское руководство хотя бы частично признать это в прессе, а потом вот — допуская к этой теме кинематограф.
В чем же сюжет фильма?
Я взял за основу самую банальную и даже, не побоюсь сказать, пошлую историю, каких сотни и тысячи. Действие фильма начинается на юге, на берегу Черного моря, где в пограничных войсках служит молодой сержант Дмитрий Гурьянов. До демобилизации остался месяц, и он с дружком своим Федей, насмотревшись из окна казармы на курортную жизнь, мечтает вернуться сюда когда-нибудь с деньгами в кармане. «Эх! — говорит ему Федя. — Вот завербуемся на Север, зашибем там бабки на стройке и приедем сюда с башлями! Я тогда все это побережье… иметь буду!»
После демобилизации едет Гурьянов домой, к отцу с матерью, в колхоз, на Вятку. Прекрасна Вятка — река и заливные богатые луга окрест нее. Но с тех пор, как приказал Хрущев сеять тут кукурузу, опустели эти берега, обнищали, и колхозники разбежались кто куда, и захирели колхозы. Приехал Гурьянов домой, но тесно ему тут, в колхозе, скучно даже на танцах в сельском клубе. И как ни соблазняет его председатель колхоза посулами лучшей жизни в ближайшем будущем, как ни взывает к его сельскому патриотизму, а уезжает Гурьянов на северную ударную стройку. «Поеду, — объясняет он отцу, — посмотрю, как люди живут». «А мы тут нелюди?» — спрашивает отец.
На Севере, на стройке, шоферит Гурьянов на лесовозе, а друг его Федя — сварщиком. У Феди жизнь простая, наглядно-агитационная: веселый, мало размышляющий парень вкалывает, девушка понравилась — женился, и вот уже живут они с молодой женой в «балке»-вагончике, ждут квартиру и ребенка. Столбовая дорога советской молодежи, пример для подражания — трудовая семейная единица. А у Гурьянова все непросто, все ему и тут не по росту, и все он себе какую-то другую, будущую жизнь ожидает. Даже когда влюбилась в него продавщица местного магазина Полина, ждет его с утра до ночи, тает вся…