Страница 238 из 269
ты
кто? — с вызовом ответил он и стал подниматься с колен.
— Я Энтони, — представился я, — и я на своей лодке. А ты?
— А я Янус Шварц. Ну и что?
Теперь я расслышал в его голосе явно не бостонский акцент и спросил:
— А ты откуда?
— С Того берега. И что?
«Тем берегом» у нас называли окраину Марблхед, где жили social low budget people — социально малоимущие.
— Нет, — сказал я, — ты не американец.
— Да, я из Израиля. Ну и что? — снова повторил он с упрямым вызовом.
Я не успел ответить — к нему подошел босой и худой мужик, тоже рыжий, загорелый и полуголый, в мохнатых джинсовых шортах. Он молча взял цинковое ведро, бросил в него щетку Януса и пошел прочь, в сторону сходни с кормы яхты Ламарков. А Янус пошел за ним.
Позже, за завтраком, родители объяснили мне, что наша марина обзавелась новым мойщиком яхт, и я понял, что Янус его сын.
Следующий раз я увидел этого Януса в школе сразу после Labor day. Вообще-то нормальные миллионеры отдают своих детей в частные школы, но мои предки были социалистами и считали, что я должен ходить в public school, бесплатную школу для детей из простого люда. А когда в первом классе эти дети из простого люда сначала разбили мне нос за то, что мама привезла меня в школу на новеньком «Кадиллаке», а второй раз за то, что я захватил Палестину, папа не забрал меня из этой школы, а отвел в секцию карате в городском спорт-центре. Месяц я терпел всякие антисемитские прозвища и пинки от этих пацанов, а затем, когда огромный, как шкаф, Ахмед по кличке Шкаф-оглы подошел ко мне в школьном коридоре, чтобы дать мне очередной шелобан (это такой удар по лбу пальцами с оттягом), я сделал выпад левой ногой ему в подбородок, он упал на спину и стукнулся затылком об пол так, что потерял сознание, и его на «скорой» отвезли в больницу. Конечно, моих родителей вызвали к директору школы, и директор объявил им, что я не имею права брать в свои руки закон о правопорядке и что, если это повторится, меня из школы исключат.
Зато с тех пор никто из пацанов меня не задирал ни в школе, ни на улице, ни на игровых площадках — даже удивительно, как быстро сведения о каждом из нас расходятся по всем пацанам в городе. А Шкаф, конечно, выздоровел и — представьте себе — его перевели из нашей школы в частную, его отец оказался миллионером из Катара!
Но я все равно оставался изгоем. С приходом в Белый дом Барака Обамы и открытия наших южных границ для мусульманских беженцев мы, школьники, первыми почувствовали ветры антисемитизма. Поэтому я продолжал ходить в секцию карате — так, на всякий случай.
Но вернемся к Янусу. Он был моим ровесником, только учился не в моем классе, а в параллельном, хотя на многие уроки — арифметику или историю — наши классы вместе ходили в кабинеты арифметички мисс Шеренг и историка Завоса. Но даже там этот Янус делал вид, что знать меня не знает. И лишь через несколько месяцев, кажется, сразу после рождественских каникул вдруг подошел ко мне с фингалом у левого уха и спросил, как у своего давнего приятеля:
— Слушай, сколько будет корень квадратный из двойки?
Повторяю, мы с ним были во втором классе, я еще не знал таблицу умножения, а про какой-то «корень квадратный» вообще не слышал. Но не мог же я показать ему свою необразованность, я ответил:
— Квадратных корней не бывает. Все корни круглые — что у морковки, что у дуба.
Янус озадаченно посмотрел на меня, а потом согнулся от хохота.
Как ни странно, именно этот эпизод сделал нас друзьями. Потому что, отсмеявшись, Янус сказал:
— Извини. Я не хотел тебя обидеть. Ты знаешь, сколько будет дважды два?
— Ну, знаю — четыре…
— Вот. А квадратный корень из четырех будет два, понимаешь? Но дальше проблема: а сколько будет корень квадратный из двух?
— А почему у тебя фингал под ухом? — сказал я в ответ.
— Потому что у меня в классе сразу три Шкафа — Махмуд, Мансур и Реваз.
Тут прозвенел звонок, мы разошлись по классам, а вечером я спросил у папы:
— Пап, сколько будет корень квадратный из четырех?
Отец изумленно посмотрел на меня:
— Что? Во втором классе вы проходите квадратные корни?
Но я знал эту его адвокатскую манеру уходить от прямых вопросов.
— Ты знаешь или нет? — спросил я в упор.
— Хм… — сказал отец. — Насколько я помню, корень из четырех будет два.
— Правильно, — сказал я. — А корень квадратный из двух — сколько?
Тут отец достал свой айфон, что-то написал там в Гугле и прочел мне ответ:
— Квадратный корень из двух является иррациональным числом. Иногда его называют постоянной Пифагора, так как именно пифагорейцы доказали его иррациональность, тем самым открыв существование иррациональных чисел.
Думаю, он сам не понял, что прочел. А я тем более. Но это не помешало мне зайти в Гугл, найти там «корень квадратный из двух», выучить этот текст и назавтра, в школе, с умным видом повторить его Яну.
После этого мы подружились настолько, что я стал ходить на Тот берег к Яну делать с ним уроки сначала по арифметике, а потом по тригонометрии и физике, а он приходил ко мне писать эссе по литературе. А в девятом классе количество четырнадцати и пятнадцатилетних учеников в нашей школе так сократилось, что наши классы объединили, и мы стали учиться вместе. Это позволило нам, двум еврейским изгоям, сидеть за одной партой и вместе отбиваться от растущего числа школьных джихадистов. На контрольных по математике Ян легко решал не только свои, но и мои задачи, а на контрольных по литературе я диктовал ему эссе. Понятно, что за это время я познакомился и с районом «Тот берег» (где очень пригодились мои тренировки по карате), и с родителями Яна (они приехали из Израиля, но из-за плохого английского его отец три года не мог сдать экзамен на дантиста). При этом на все еврейские праздники (Ханука, Суккот и др.) меня приглашали в их two-bedroom квартиру, а на американские (Labor Day, День независимости, Хэллоуин и т. д.) Ян приходил в наш дом. И, конечно, у нас была общая Бар-мицва, но не в синагоге Того берега, а в нашей — самой большой и богатой в центре Марблхед.
Однако после школы наши пути разошлись. Яна как победителя дюжины математических олимпиад взяли в Стэнфордский университет, а я поступил в Колледж массовых коммуникаций Бостонского универа.