Страница 19 из 269
Кто-нибудь из тех австрийцев, американцев и англичан, которые без всякого таможенного досмотра проходили мимо нас на посадку в свои самолеты и с отчужденным изумлением смотрели, как таможенники потрошат наши узлы и чемоданы, прощупывая каждый шов на нижнем белье, изымая серебряные вилки и семейные фотографии, вспарывая пакеты с манной крупой и лекарствами, ломая затворы фотоаппаратов и клавиши пишущих машинок («А вдруг они золотые?» — с издевкой сказал мне таможенник), — кто-нибудь из них может себе представить, что это такое — жить в стране, где правительство, КГБ, МВД и мудрая правящая партия постоянно боятся своих граждан, держат их под прицелом своих «Первых отделов» и «Пятого управления» и греют подмышкой девять граммов свинца персонально для каждого? Греют и с высоты своей власти смотрят на тебя пустыми глазами, ожидая команды, чтобы нажать курок, или бросить тебя в ГУЛАГ, или лишить работы, прописки…
(Блин! думаю я сегодня, почему в той России, которую нынче зовут демократической, уже никто не помнит о том времени? Почему нет в печати голой правды о подсоветской жизни? Почему нет мемуаров про обыденную совковую жизнь в очередях за сахаром и мукой, маслом и мясом по талонам? Почему нет в школах сочинений на тему «проклятое время коммунизма», как мы писали о «проклятом царизме», и почему даже совковый гимн возрожден новодемократическим строем? Право, кто-то мудро сказал, что у народов нет памяти. Но у меня сохранился дневник, и в нем сказано:)
…Теперь мы улетали с этой земли, мы ОТ-летали от нее, а от всего арсенала советской власти — всех ее тюрем, лагерей, паспортного режима, пятого параграфа и морального кодекса строителя коммунизма — за нашими спинами оставались всего-навсего девять граммов свинца под мышкой у бетоннорылого гэбэшника — ну, кто же будет обращать на них внимание в такой ситуации?!
Мы громко шутили, вспоминая Шереметьевскую таможню, и возмущались последней выходкой пограничников — тем, что нам не разрешили проститься с родными, которые приехали проводить нас.
Да, это было странно. Ведь обычно после таможенного досмотра и прохождения границы пассажиры поднимаются на второй этаж аэровокзала и оттуда, с балкончика, машут рукой провожатым, кричат им последнее «Прощайте!» или «Шалом!». Сколько раз я сам провожал отъезжающих — Москва в те годы пустела буквально на глазах, вот уже и Миша Богин улетел, и Давид Маркиш, и Фима Севелла, и Илья Суслов, и Юра Сокол, и Михаил Калик, и Александр Бениаминов, и Лев Круглый
[1]
[Михаил Богин — кинорежиссер, лауреат Московского и международных кинофестивалей; Давид Маркиш — журналист, ныне израильский писатель; Эфраим Севелла — писатель; Михаил Суслов и Юрий Сокол — ведущие кинооператоры «Мосфильма»; Михаил Калик — кинорежиссер, постановщик фильма «Я иду за солнцем»; Александр Бениаминов и Лев Круглый — киноактеры.]
, и Галича вынудили к эмиграции, и менее знаменитых, — а я всё стоял там внизу, махая рукой отлетающим, гадая о своем часе и страшась, что он не наступит, что — не выпустят! О, этот балкончик! Он стал так знаменит, что кто-то в Израиле опубликовал проект Памятника Улетающему Еврею — улетающему с этого балкончика. А кто-то из диссидентов даже песню о нем сочинил…
Может быть, поэтому теперь нам и не позволили махнуть с этого балкона родным и близким, а моя сестра стала просить пограничников выпустить на него хотя бы семилетнюю Асю, чтобы девочка могла сказать «До свиданья!» своему отцу. И я видел по лицу молоденького узбека-пограничника, как он заколебался, глядя в просящие Асины глазки, но тут подошел старшина-разводящий и твердокаменно приказал моей сестре:
— Отойдите от границы!
И тогда сестра, ожесточившись, быстро, какими-то судорожными движениями открыла футляр детской скрипки-четвертушки, окованной пломбами Министерства культуры, и стала совать ее Асе, прилаживая подушечку к ее плечику и приговаривая:
— Сыграй! Сыграй, Асенька! Только громко! С полным звуком! Пожалуйста! Твой папа услышит! И поймет, что это ты играешь для него!..
Её просто лихорадило, и я не знаю, чего было больше в этом — желания хотя бы этим детским концертом отомстить за вспоротые подушки, конфискованные таможней Асины рисунки и наши семейные фотографии, лекарства и детское питание или действительно стремление хоть таким путем послать нашим провожатым последнее «Прости!» Может быть — поровну…
Так или иначе, Ася опломбированным смычком тронула струны опломбированного грифа своей опломбированной, словно в свинцовых наручниках, скрипочки (впрочем, и не своей, потому что ее итальянскую скрипку-четвертушку Министерство культуры вывезти не разрешило, пришлось купить ей советскую) и сказала матери:
— Третья струна опять расстроена, слышишь?
— Неважно! — торопила ее Белла. — Играй!
— Нет, я не могу так…
В Московской консерватории эту девочку считали вундеркиндом и приучили серьезно относиться к игре.
Белла нетерпеливо подтянула струну и спросила у дочки:
— Так?
Ася прошлась смычком по этой струне, кивнула утвердительно и — первые такты Шестой сонаты Генделя полоснули воздух второго этажа аэровокзала.
— Полнее! — сказала моя сестра. — Полнее звук!
На её лице было торжество — звуки крохотной Асиной четвертушки с неожиданной мощью заполнили зал, они явно пересекали границу и вторгались на ту, нижнюю и еще советскую территорию зала ожидания. Пассажиры-иностранцы оглянулись на нас со всех сторон зала, но тут в глубине этого зала распахнулась служебная дверь, оттуда вышла негодующая фрейлина в форме пограничных войск СССР и дубовой солдатской походкой направилась к нам.
В это время по радио объявили посадку на рейс № 205 «Москва-Вена».
Ася отняла смычок от скрипки и вопросительно посмотрела на меня и на мать.
— Играй! — сказала ей Белла. — Играй!
Пограничница подошла, спросила резко:
— Это что еще за концерт?
— Это не концерт, это репетиция, — ответила ей сестра. — Она должна каждый день заниматься, сейчас как раз время.
Две женщины стояли друг против друга, между ними был ребенок со скрипкой и замершим в воздухе смычком со свинцовыми пломбочками, а они смотрели друг другу в глаза — долго, по-женски упорно.
Несколько иностранцев подошли поближе в ожидании инцидента.
На настенных часах было 9.20 утра, в 9.40 мы должны были вылетать, это истекали наши последние минуты на советской земле.
— Это вам объявили посадку? — спросила пограничница.
— Нам! — с вызовом сказала ей Белла.