Страница 188 из 269
С этими словами он умолк не меньше, чем на минуту, и я уже не знал, как мне быть — ждать рассказа о дискриминации черных в Америке (поскольку только об этом они почему-то всегда рассказывают русским) или все-таки смыться. Последнее было бы предпочтительней, и я снова сделал некое пробное движение, но тут он отпил виски и, не отводя глаз от окна и не повернувшись ко мне, хрипло сказал своим низким «черным» баритоном:
— Конечно, ты не поверишь мне, но это неважно. Я пилот. Не знаю, какой ты писатель, плохой или хороший, но я профи, я уже двадцать шесть лет в воздухе. И я видел жертвы катастроф, поверь. Я видел, как люди гибнут в воздухе. Oh, yes!..
[21]
[О да!.. (англ.)]
И во Вьетнаме, и в Африке. Но чтобы люди исчезли в воздухе, вообще растворились прямо перед моими глазами… Это было невероятно! Ты думаешь, я пьян, да?
И хотя я в этом не сомневался, я энергично замотал головой:
— Нет! Конечно, нет!
— Конечно, да. Но это не важно. Слушай. Последние семнадцать лет я на пенсии и работаю личным пилотом у одного бизнесмена. О’кей, его зовут Карл Штаубах, фирма промышленных клеев «Штаубах интернешнл», двадцать три завода по производству клеев во всем мире. Мультимиллионер. Немец, конечно…
Он снова умолк и опять надолго, но на этот раз я уже не думал, как бы мне смыться. Что-то было в его голосе настолько по луи-армстронговски искреннее, что я сразу поверил и в то, что он хороший пилот, и что с ним случилось нечто из ряда вон. Но что? НЛО?
Он отпил из стакана, почти пустого, но не произнес ни звука.
Поезд стучал колесами, какие-то гигантские промышленные пакгаузы в стиле сарайной американской архитектуры тянулись за окном, и через минуту, не выдержав этого уныния, я кашлянул, потом заерзал на месте, а потом и сам отпил виски из своего стакана. Охлажденный льдом, он уже не показался мне таким ужасным.
— He was a golden boy, — сказал мой сосед, не отводя взгляда от того далека, где видел события своего рассказа. — Он был золотой пацан — рыжий, худой и голубоглазый. Точь-в-точь, как старший Штаубах. Я научил его ловить форель руками и на спиннинг, играть в шахматы блиц, плевать жевательной резинкой в потолок, ездить на велосипеде и, конечно, водить машину и самолет. Когда ему было двенадцать, мы уже летали на планере, в пятнадцать он первый раз прыгнул с парашютом. И это стало его жизнью. Не хобби, нет, — жизнью. Парашюты, дельтапланы, но главное — прыжки. Ты когда-нибудь прыгал с самолета? — повернулся он ко мне.
— Нет, — признался я.
— Тогда ты ни хрена не поймешь… — Он налил себе виски в опустевший стакан, и в этом его простом жесте проявилось столько презрения к моей земной персоне, что я уже не надеялся услышать продолжение истории.
Но оно последовало. Правда, не сразу и с неким усилием, словно через какую-то трещинку в нашем странном знакомстве.
— Он был единственным сыном своего отца… Да… Конечно, Принстон, юридический факультет — все, как полагается сыну миллионера. После каждого учебного года — «феррари», яхта, самолет «Сессна». Я садился за первого пилота, мы набирали высоту, я поднимал руку, делал вот такую отмашку ладонью, и — он вываливался из «Сессны» с двумя парашютами и кинокамерой и начинал крутить в воздухе такие фортели, что, когда мы потом смотрели на экране эти съемки, даже у меня дух захватывало. Потому что снимал он как-то так, словно камера летела не к земле, а, наоборот, взлетала, возносилась от земли вверх, в слепящий космос. И от этого рождалось ощущение жути — будто ты летишь в солнце и сейчас ослепнешь, сгоришь. Конечно, он получал этот эффект с помощью трансфокатора, летя спиной к земле. Но, скажу тебе, это никогда не было мальчишеской бравадой или безумием, о нет! Он был немец, как его отец, и каждый его кульбит в воздухе и каждый фут, который он пролетал без парашюта навстречу земле, все было рассчитано с немецкой точностью. The German engineering, как они говорят. Короче, он был прирожденный «airborne», парашютист, и первой его женщиной была официантка из бара в принстонском пилотском клубе. Я помню ее: крашеная блондинка с силиконовыми сиськами и задницей, как у проститутки в Гарлеме. Боже мой, кто только не катал ее на своем самолете в этом клубе! А потом она поездила на моем мальчике, на Питере… Сука!.. Хотя хрен ее знает, может, она и не виновата ни в чем… Ладно, я сбился. Давай по порядку…
Новый глоток виски и:
— В прошлом году, летом, где-то, кажется, в августе, Питер познакомился с другой девушкой. Скрипачкой. Он говорил мне, что это было, как в кино. Она играла в подземном переходе к «Юнион-сквер» в Нью-Йорке. Футляр от скрипки лежал на земле, а она стояла над ним, тонкая и изломанная, как «Девочка на шаре» у Пикассо. Ты знаешь Пикассо? Это французский художник, у моего хозяина в доме висят его картины — все три голубые… Знаешь? О’кей, она играла на скрипке, а Питер шел мимо со своими друзьями и шутки ради бросил ей пятьдесят долларов. Через минуту она догнала его: «Сэр, вы ошиблись! Вы дали мне пятьдесят долларов!»
«Я никогда не ошибаюсь, мисс, — сказал он ей. — Если я дал вам полтинник, значит, я хотел дать полтинник. Разве вы не стоите пятьдесят баксов?»
Его друзья захохотали, а она вспыхнула, как молния:
«Спасибо, сэр. Я стою миллион. Но от вас я не возьму ни цента».
И швырнула ему его полтинник.
И вернулась на свое место, положила на плечико скрипку и стала играть что-то такое бешеное и мощное, что люди отшатывались в испуге. А Питер, который, оставив на земле полтинник, пошел дальше, оглянулся. Он говорил, что оглянулся на музыку, потому что она сменила мелодию, это был какой-то ураганный Вагнер, их немецкий композитор. Но, может быть, он оглянулся на свой полтинник, а потом и вернулся за ним. Все-таки он был немец, мой «голден бой». Он вернулся к своему полтиннику, наступил на него и замер, слушая ее игру. А она играла так, что люди стали останавливаться и давать ей настоящие деньги — не даймы и квотеры, как уличным музыкантам, а доллары — по три, по пять баксов! И никто не уходил, толпа собралась, и в конце люди устроили ей овацию. А Питер все стоял на своем полтиннике, и эти деньги жгли ему подошву.