Страница 179 из 269
Я поставил на стол свою заначку — полбутылки «Popoff» и сказал:
— Теперь ты понимаешь, почему у американцев провалилась операция «Орлиный коготь»?
Вы, конечно, знаете, что за операцию я имел в виду, весь мир знал об этом позоре. 24 апреля 1980 года восемь вертолетов с американскими десантниками и в сопровождении боевых самолетов вылетели из Египта в Иран, чтобы из посольства США в Тегеране вытащить 52 заложника, захваченных иранцами.
Но Гриша, занятый похищением невесты у КГБ, не знал об этой операции и в недоумении захлопал ресницами:
— Американцы провалились? Почему?
— Очень просто, — объявил я. — Два вертолета сломались в пути над пустыней, еще один потерялся в песчаной буре, и американский десант не долетел до Тегерана и не освободил пленных американцев. То есть операция «Орлиный коготь» закончилась полным провалом. А все потому, что не было с ними тебя, Гриши Кацмана — простого русского эмигранта.
- - —
Ну вот… Завершая этот рассказ, скажу, что спустя три месяца прилетела к Грише его возлюбленная Галя. Из Швеции. Гриша встречал ее в аэропорту имени Джона Кеннеди на своей новой машине, как и обещал мне в первый вечер нашего знакомства. А еще через полгода эмигрировали из СССР Гришины родители. И в том же аэропорту имени Кеннеди Гришина мама, выйдя из самолета, сказала сыну: «Гриша, ну зачем тебе эта гойка? Даже из минского КГБ приходил к нам уполномоченный и удивлялся, неужели ты не мог в Америке найти себе еврейскую невесту?»
- - —
Эта история была написана в 1981-м году и тогда же опубликована в нью-йоркской газете «Новое русское слово». А сегодня я могу добавить, что Гриша и Галя Кацман — имя и фамилию я, конечно, изменил — вместе и по сей день живут в Нью-Джерси, растят внуков. Выйдя на пенсию несколько лет назад, Гриша купил в Пенсильвании участок земли и выращивает там шампиньоны.
А мой «роман века» превратился в пять книг — «Любожид», «Русская дива», «Римский период», «Московский полет» и «Говорит Нью-Йорк, или Элианна — подарок Бога».
Каждому, как говорится, свое.
Рассказ в исполнении автора можно посмотреть и послушать в YouTube
ОТАРИ И БЕЛЛА
Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать…
Сергей Есенин
Он ушел 13 марта 1995 года. За пару месяцев до этого я написал в русской газете в Нью-Йорке о том, что друзей нужно хвалить не в некрологах, а не стесняясь говорить им комплименты и писать при их жизни о том, как они талантливы и чем прекрасны. А художникам, которых специфика их профессии загоняет в одиночество, в изоляцию от каждодневного общения с людьми, такие подпитки добрым словом нужны вдвойне, втройне! Ведь в концертных и театральных залах мы, отбивая ладони, посылаем актерам на сцену свои чувства одобрения, благодарности и восторга. Но разве художник, поэт или композитор меньше нуждаются в поддержке публики? Я помню, как несколько лет назад, когда я был, что говорится, «на краю Ойкумены», в моем уже давно запустелом почтовом ящике вдруг возник маленький конверт с французской маркой. А внутри коротенькое письмо, буквально в несколько строк. «Уважаемый Эдуард, — писал мой незнакомый и неожиданный парижский корреспондент, — я считаю вас самым крутым мастером современной прозы…»
Пусть он, этот читатель, преувеличил мои скромные способности в тысячу раз! Пусть он вообще ошибся! Но, клянусь, одна эта строка вынула меня из депрессии, я побрился, побежал на улицу делать зарядку, а потом сел к компьютеру, протер его пыльный экран и стал работать…
Статья моя с призывом быть добрей к друзьям и не жалеть для них комплиментов при их жизни появилась в газете в январе. А в июле я получил вот такое письмо:
«Дорогой Эдик! Я надеюсь, что ты еще нас помнишь. Ничего не знаю о тебе. Вот попалась твоя статья в ''Новом русском слове'' от 20 января 1995 года, где ты так тепло упоминаешь об Отари. Это был его последний день рождения. Он умер внезапно, от инсульта, 13 марта, с кистью в руках. Писать об этом немыслимо, не могу. Я утонула в этом горе. Утром он показал мне свой последний натюрморт, и руки его так и остались в красках…»
15 марта, в день похорон Отари Шиукашвили, хозяевам похоронного дома в Роквилле, что подле Вашингтона, пришлось вызывать полицию, потому что все движение в Роквилле было парализовано — в трехстах авто прикатили люди проводить Отари на кладбище. И так, в сопровождении эскорта полицейских мотоциклистов, двигался этот похоронный кортеж, словно хоронили президента. Поэт Марат Акчурин принес к его могиле стихи:
Не тронет кисть шершавого холста.
Цветы увянут, жизнь уйдет вперед.
О чем молчат холодные уста?
Теперь уже никто не разберет.
Земля плывет во мраке не спеша.
Печаль на сердце холодней свинца.
Безгрешного художника душа
Прошелестела веткой у лица.
Прошелестела… Но, черт возьми, где мы — те триста! — были при его жизни?! Он, гениальный художник, Мастер, так нуждался в нашей заинтересованности! Я убежден, что если бы те малознакомые или даже незнакомые почитатели, которые пришли, приехали и прилетели тогда на похороны Отари (или те, кто когда-то — на похороны Сергея Довлатова, или те, кто — на похороны Иосифа Бродского), — если бы мы при жизни этих Мастеров нашли пару минут послать им — каждый — не стихи, а всего лишь по одной почтовой открытке с добрыми словами, то любая такая открытка подарила бы и Отари, и Довлатову, и Бродскому еще несколько дней жизни. Подумайте сами — простой открыткой вы подарили бы Бродскому день жизни! А если нас триста, пятьсот, тысяча…
Я утешаю себя тем, что успел назвать Отари светоносным художником еще при его жизни.
Я не прощу себе, что не разыскал его адрес, не вложил ту статью в конверт и не послал ему. Потому что он, оказывается, жил так изолированно и одиноко, что и газет не читал.
А теперь, через год после его смерти, в эту теплую апрельскую ночь, я сижу в мастерской, в полуподвальном этаже его домика под Вашингтоном, один на один с каким-то неистовым языческим гимном Жизни, который водопадом красок, цветов и плодов низвергается с его полотен.
Так брызжет на вас сок спелого граната, сжатый рукой исполина.
Так вулкан изливается алой лавой раскаленной магмы.
Так зрелый Мастер, подойдя к концу жизни, вдруг осознает свою кисть как некий всемогущий луч и начинает демонстрировать вам этим лучом гениальность другого Высшего Художника — Творца.