Страница 173 из 269
А я думаю, что из первой четверти почти все способные двигаться пассионарии уже из России уехали, потому что только отстой отстоя может делать то, что делает сегодня русское нашествие в Буче, Мариуполе, Харькове — да по всей Украине. «Главной чертой российского национального характера является жестокость, и то жестокость садистическая. Говорю не об отдельных взрывах жестокости, а о психике, о душе народной. Я просмотрел архив одного суда за 1901–1910 годы, и меня охватил ужас от огромного количества невероятно жестокого обращения с людьми… За 1917–1919 годы крестьяне закапывали пленных красногвардейцев вниз головой так глубоко, что из земли торчали ноги. Потом смеялись, как те ноги дёргались. Или высоко на дереве прибивали гвоздями одну руку и одну ногу и наслаждались мучениями жертвы. Красногвардейцы же сдирали из живых пленных деникинцев-контрреволюционеров кожу, забивали гвозди в голову, вырезали кожу на плечах, как офицерские погоны», — Максим Горький (1922).
И ещё я думаю, что самую последнюю дозу озверения и оскотинизации принёс России поголовный и публичный переход на мат. Причём, насколько я помню, сей лингвистический «новичок» начал внедряться с путинских «мочить в сортире», «повесить за яйца» и «наматывать сопли на кулак». Двадцать лет этой вакцинации и пожалуйста — поколение, выросшее в таком «великом и могучем», и есть российская армия.
Как написал, выйдя из лагеря, известный археолог Лев Самойлов, «человечеству понадобилось сорок тысяч лет, чтобы из дикого состояния прийти к цивилизации, но человеку, оказавшемуся в лагере, порой достаточно минуты, чтобы вернуться к дикости». Если в девяностые годы прошлого века у России и была попытка «нового мЫшления», то с приходом нового века она успешно вернулась к себе, «высокодуховной».
«Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали колонну беженцев и позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек… Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают… А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота… До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей…», — Леонид Рабичев, писатель, бывший фронтовик.
Если из сегодняшней Украины, которую публично, на глазах всего мира, насилует её сестра Россия, и из Германии, где в августе 1945-го немки Берлина сделали тридцать тысяч абортов, — если от этих исторических вех перебросить взгляд на Париж 1814 года, где француженки «бистро» выучили позу на четвереньках «а-ля казак», то вот вам диагноз трёх знаменитых и чисто русских писателей:
«Есть две Руси. Первая — Киевская имеет свои корни в мировой, а по крайней мере в европейской культуре. Идеи добра, чести, свободы, справедливости понимала эта Русь так, как понимал их весь западный мир. А есть ещё другая Русь — Московская. Это — Русь Тайги, монгольская, дикая, звериная. Эта Русь сделала своим национальным идеалом кровавую деспотию и дикую жестокость. Эта московская Русь издревле была, есть и будет полнейшим отрицанием всего европейского и яростным врагом Европы», — Алексей Толстой, во время работы над романом «Пётр Первый», 1940 год.
«Русские — народ, который ненавидит волю, обожествляет рабство, любит оковы на своих руках и ногах, любит своих кровавых деспотов, не чувствует никакой красоты, грязный физически и морально, столетиями живёт в темноте, мракобесии, и пальцем не пошевелил к чему-то человеческому, но готовый всегда неволить, угнетать всех и вся, весь мир», — Иван Шмелёв, православный мыслитель, дважды номинировался на Нобелевскую премию по литературе.
«До тех пор, пока мы будем восхвалять патриотизм и воспитывать его в молодых поколениях, у нас будут вооружения, губящие и физическую и духовную жизнь народов, будут и войны, ужасные, страшные войны, как те, к которым мы готовимся и в круг которых мы вводим теперь, развращая их своим патриотизмом», — Лев Николаевич Толстой.
* * *
Ладно, про изгнание из России культуры можно говорить бесконечно, поговорим о русской культуре в изгнании. Но не о том изгнании, когда энная часть России всё-таки слушала по ночам Александра Галича из Мюнхена, Довлатова из Нью-Йорка и, простите за хвастовство, мою «Красную площадь» из Лондона. Когда Солженицын жил «вермонтским отшельником» в США и писал там своё «Красное колесо», он писал его для русского читателя в России. И Бродский, и Аксёнов, и Максимов, и, я думаю, даже Лимонов, работая над своими стихами и прозой, видели перед собой читателя за железным занавесом. В августе 1989 года, прилетев из США в Москву, я получил самую ценную литературную премию — мои романы «Журналист для Брежнева» и «Красная площадь» в картонных самиздатских обложках и отпечатанные пишмашинкой на папиросной бумаге под копирку. «За эти книги у нас давали три года», — сказали мне.
Да и совсем недавно, до февраля с. г., многие русскоязычные авторы, живя по гоголевско-тургеневской традиции за пределами возлюбленной родины, писали для российского читателя. Но разве не этот читатель пришёл сегодня в Украину?
«Моя подруга, практикующий киевский психотерапевт, написала у себя в фейсбуке об основном запросе её клиентов после Бучи и Ирпени, — рассказала по радио “Свобода” поэт и журналист Елена Фанайлова. — Это не психотравмы от убийств родных и соседей, не жертвы изнасилований… Это граждане, в домах которых нагадили российские военные (не только грабили, не только громили). В спальнях, на обеденных столах, в детских комнатах. Написали дерьмом на стенах букву Z и угрожающие фразы: “Костями ваших детей мы накормим собак”».
«Когда по разбитой танковыми гусеницами дороге мы вышли из Хорола и пошли догонять нашу ушедшую вперед армию, то постоянно натыкались на надписи, сделанные бурой, похожей на кровь краской на заборах и стенах разрушенных домов: “Мы в Полтаве и Хороле всех укропок отпороли!” и “Только пушки отгремели, мы укропок отымели. Пусть сражаются укропы — мы им тоже вдуем в жопы!” Над этими “стихами” сидели на заборах голодные кошки, под ними — тощие, грязные собаки, а людей нигде не было — ни в чудом уцелевших хатах и мазанках, ни в перекопанных минами огородах…