Удержи меня

Глава 38. Дмитрий. Точка невозврата

Он сорвался в четверг вечером. День был тяжёлым — начальник вызвал на ковёр, отец звонил три раза подряд, Вера капризничала, не хотела засыпать, а Кира, уставшая до черноты под глазами, попросила его подержать дочку, пока она примет душ. Он взял Веру на руки, она закричала — пронзительно, на одной ноте. Он носил её, качал, хрипло напевал какую‑то мелодию — ничего не помогало.

— Кира, она не успокаивается! — голос уже срывался. — Подожди, я сейчас… — из ванной доносился шум воды.

Он ждал. Вера кричала громче. Он чувствовал, как в голове нарастает пульсирующая боль, как терпение лопается с почти слышным треском, как внутри поднимается злость — не на дочку, на себя, на усталость, на этот бесконечный ад. В висках стучало, руки дрожали, а крик заполнял всё пространство, давил на уши, на нервы, на мозг.

Когда Кира вышла из душа, он стоял посреди комнаты с красным лицом, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Мокрая футболка прилипла к спине.

— Дим, что? — она замерла в дверях, капли воды стекали с волос на плечи. — Я не могу! Она не замолкает! — он почти кричал. — Дай её.

Он отдал дочку, отошёл к окну. Кира прижала Веру к груди, та почти сразу затихла, только всхлипывала изредка.

— Ты чего так нервничаешь? — Кира говорила тихо, но в голосе звучало напряжение. — Я устал, Кира. Я так устал… — он сжал переносицу пальцами, пытаясь унять дрожь. — Я тоже. — Ты не понимаешь. Я на работе, я дома… Везде напряжение. Оно как петля на шее. — А я, по‑твоему, понимаю? Я с ребёнком двадцать четыре на семь. Я не сплю, не ем, не живу. — Ты выбрала это.

Она замерла. В комнате стало так тихо, что слышно было, как капает вода с её волос на пол.

— Что ты сказал? — голос стал ледяным. — Ты выбрала ребёнка. Я тебя предупреждал. — Ты сказал «избавься». — И был прав.

Вера заплакала снова. Кира прижала её крепче, покачала.

— Дмитрий, не смей. — А что? Ты сама видишь: мы не справляемся. Мы устали, мы не разговариваем, мы не играем. Мы просто выживаем. — Все через это проходят. Первый месяц — самый тяжёлый. — Не все. Я знаю пары, у которых дети не разрушали отношения. — А наши отношения разрушены? — Почти.

Слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. Кира смотрела на него с болью и злостью одновременно. Её пальцы впились в плечо Веры.

— Ты это серьёзно? — Я не знаю. Я просто… хочу, чтобы всё вернулось. Чтобы мы были прежними. — Прежними не будем. Никогда. Время не отмотать назад. — Тогда зачем всё это?

Она молчала. Вера успокоилась, уснула. Кира положила её в кроватку, повернулась к Дмитрию. Подошла близко, почти вплотную — он чувствовал запах шампуня на её волосах.

— Скажи мне правду. Ты жалеешь, что я не сделала аборт?

Он мог сказать «нет». Мог соврать. Мог обнять её и заплакать. Но усталость и злость взяли верх — они копились неделями, месяцами, и теперь прорвались наружу.

— Да. Жалею. И буду жалеть каждый раз, когда вижу, как мы мучаемся.

Она отшатнулась, как от удара. На щеке дрогнула жилка.

— Ты правда это сказал. — Я… — Не надо. Я всё поняла.

Она взяла с кровати сумку, начала складывать вещи Веры — быстро, резко, швыряя их внутрь.

— Кира, не уходи. — Ты сам меня выгнал. — Я не выгонял. — Твои слова — хуже любого выгона.

Вера проснулась, заплакала. Кира взяла её на руки, продолжила собираться. Движения стали медленнее, но решительнее.

— Кира, пожалуйста, давай поговорим. — Не о чем. — Я не хотел. — Хотел. Ты это чувствуешь. — Чувствую. Но я люблю вас. — Любовью, которая сожалеет? Не надо таких признаний.

Она оделась, взяла автокресло с дочкой. Дмитрий стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Куда ты? — К Лене. — Не уходи. — Дмитрий, если ты сейчас меня не пустишь, я вызову полицию. Отойди.

Он отошёл. Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком — как выстрел в тишине.

Дмитрий остался один.

Он сел на диван, уронил голову на руки. Внутри было пусто и больно — будто вырвали что‑то важное. Телефон лежал рядом, экран мигнул — пришло уведомление. Он не посмотрел.

Он позвонил Косте.

— Кость, она ушла. — Что случилось? — Я сказал то, что нельзя. — Что? — Что жалею.

Костя молчал долго — секунды тянулись, как часы.

— Дим, ты дурак. — Знаю. — Она у Лены? — Да. — Не ходи за ней. Пусть остынет. — А если не вернётся? — Вернётся. Но не сразу. Дай ей время.

Дмитрий сбросил звонок. Ночь он не спал. Утром поехал к Лене. Сидел в машине, смотрел на окна третьего этажа. Руки дрожали на руле. Не вышел.

Кира не звонила. Вера не плакала — он не слышал.

Он вернулся в пустую квартиру. Смотрел на кроватку, на стопку пелёнок, на маленькие игрушки. Взял Веркину соску, понюхал — пахло молоком и чем‑то родным, почти забытым.

— Прости, дочка, — прошептал он.

Слёз не было. Только пустота, гулкая и холодная.

Через два дня пришло сообщение от Киры: «Приду за вещами. В пятницу. Можешь быть дома или нет — не важно».

Он ответил: «Я буду».

В пятницу она приехала одна. Без Веры. Дмитрий стоял у двери, когда она вошла.

— Где Вера? — У Лены. — Ты не вернёшься? — Не знаю. Пока нет. — Кира, я сделаю всё, что скажешь. — Ты уже говорил. — Я идиот. — Не спорю.

Она прошла в комнату, начала складывать вещи. Дмитрий смотрел, как она двигается — быстро, решительно, не глядя на него. Вещи летели в сумку, как будто она хотела стереть следы их жизни здесь.

— Ты не спросишь, как я? — Как ты? — Плохо. — Я тоже.

Она взяла сумку, повернулась к нему.

— Дим, я не могу с тобой сейчас. Ты меня убил. — Знаю. — Не звони, не пиши. Я сама позвоню. — Хорошо.

Она подошла к двери.

— Кира. — Что? — Я люблю тебя. — Этого мало.

Она вышла.

Дмитрий остался один. В пустой квартире. С воспоминаниями о дочке, о ней, о словах, которые нельзя вернуть. Он сел на пол рядом с кроваткой, прислонился к ней спиной. За окном шёл дождь — третий день подряд.