Удержи меня

Глава 39. Дмитрий. Голод

Первые два дня после её ухода он просидел в квартире, как в клетке. Не работал, не ел толком — только хватал горстями какие‑то хлопья из коробки, запивал чёрным кофе, который уже третий раз заваривал в одной и той же турке. Кофе был горький, с осадком, но он не замечал. Курил на балконе, хотя обещал бросить. Пепельница переполнилась, окурки сыпались на пол, один закатился под холодильник.

На третью ночь его прорвало в три часа. Он дёрнулся так резко, что стул опрокинулся с грохотом. В голове билось одно: «Она ушла. Она забрала дочь. Она не вернётся». Злость поднималась изнутри, горячая, как лава, но какая‑то вязкая, будто с примесью грязи. Он ударил кулаком в стену — боль обожгла костяшки, на штукатурке осталась вмятина. Стало легче? Да, но совсем чуть‑чуть, как если бы почесать укус комара.

— Нет, — сказал он в пустоту, дыша тяжело, прерывисто. — Я не позволю. Или… позволю? Чёрт.

Одевался кое‑как: одна штанина задралась, рукав толстовки перекрутился. Вышел на улицу. Ночь была тёплой, почти летней, но он не чувствовал тепла. Ветер дул в лицо, а ему казалось, что он дует сквозь него. Сел в машину, завёл двигатель. Поехал к Лене. Не чтобы подкарауливать — он сам не знал зачем. Просто чтобы быть рядом. Чтобы знать, что они там, в нескольких сотнях метров.

Припарковался под окнами, выключил фары. Сидел, сжимая руль так, что побелели костяшки. В голове крутились сцены: Кира кормит Веру, Кира улыбается, Кира плачет. Её лицо, когда он сказал те слова. «Жалею, что ты не сделала аборт». Он произнёс это, и мир рухнул.

— Я не жалею, — прошептал он, уткнувшись лбом в руль. — Я просто устал. Но я не жалею. Или жалею? Чёрт, не знаю…

Но было поздно.

Он просидел до утра. Когда начало светать, в окне третьего этажа зажёгся свет. Он увидел тень — Кира подошла к окну, задёрнула штору. Сердце забилось быстрее. Он представил, как она стоит там, смотрит на улицу, может, видит его машину.

Хотел выйти, позвонить в дверь, упасть на колени. Но вспомнил её слова: «Не звони, не пиши». Она сказала «я сама». И он не имел права нарушать.

— Да пошла она с этими правилами! — рявкнул он, ударив ладонью по рулю. — Нет, стоп. Тихо. Тихо, Дима. Успокойся.

Завёл машину и уехал.

Днём позвонил Косте. Голос звучал хрипло, будто не свой.

— Кость, она не возвращается. — Дим, дай ей время. — Сколько? День? Месяц? Год? — Столько, сколько нужно. — А если она не вернётся? — Вернётся. Ты отец её дочери. — Это ничего не значит. — Значит. И ты это знаешь.

Бросил трубку. Сел на диван, обхватил голову руками. В комнате пахло сигаретным дымом и остывшим кофе. Провел рукой по спинке кресла, где Кира обычно сидела. Ткань была холодной.

— Ну и что теперь? — спросил он вслух, ни к кому не обращаясь. — Что, мать твою, делать?

Вечером написал ей. Первое сообщение за три дня. Набирал и стирал буквы раз пять. Получилось короткое, жёсткое: «Я хочу видеть дочь».

Ответ пришёл через час: «Поговорим через неделю».

Он взбесился. Вскочил, зашагал по комнате, зацепил ногой пепельницу — та опрокинулась, окурки рассыпались по полу.

— Через неделю? — закричал он в пустоту. — Она мне не судья! Да кто она такая, а? Нет, стоп, стоп. Успокойся, Дима. Так нельзя.

Набрал её номер — вызов сбросился. Попробовал с другого телефона — тот же результат.

— Играешь, — прошипел он, сжимая телефон. — Думаешь, я буду ждать? Да я… я…

Сжал телефон так, что чуть не треснул корпус. Потом выдохнул, сел на пол, прислонился к стене.

— Ладно, — сказал тихо. — Ладно. Неделя так неделя.

На следующее утро приехал к Лене. Не прятался. Поднялся на третий этаж, позвонил. Лена открыла, загородила проход. На ней был старый халат, волосы собраны в пучок — видно, только проснулась. Глаза красные, будто плакала.

— Дим, не надо. — Я хочу видеть дочь. — Кира не готова. — А я готов? — Ты сам всё разрушил. — Знаю. Но… блин, Лен, дай мне шанс. Ну пожалуйста. Я не знаю, что делать. Правда не знаю.

Лена посмотрела на него долгим взглядом — не осуждающе, а устало.

— Подожди здесь.

Ушла, закрыла дверь. Дмитрий стоял в подъезде, сжимая кулаки. Внутри кипело — от унижения, от злости, от боли. Слышал, как внизу хлопнула дверь, как кто‑то прошёл по лестнице.

Через пять минут Лена вышла.

— Кира сказала, что встретится с тобой завтра в парке. В двенадцать. Без Веры. — Почему без Веры? — Она не хочет, чтобы дочь видела вас чужими. — Мы не чужие. — Покажи это завтра.

Лена закрыла дверь. Дмитрий спустился вниз.

В парк пришёл в одиннадцать. Ждал час, расхаживал по аллее. Вдыхал запах влажной земли после дождя, смотрел, как дети катаются на велосипедах, как пары гуляют с собаками. Всё казалось чужим, ненастоящим.

В двенадцать пришла Кира. Одна. Бледная, с красными глазами, в его толстовке — той самой, которую он забыл у Лены в прошлый раз. Толстовка была ей велика, рукава свисали.

— Привет, — сказал он. — Привет. — Ты не берёшь трубку. — Я не готова говорить. — А сейчас готова? — Сейчас — да.

Она села на скамейку, он рядом. Между ними осталось полметра — целая пропасть.

— Кира, я дурак. — Знаю. — Я не должен был говорить то, что сказал. — Не должен. — Я люблю вас. — Словами ты уже не поможешь. — Что я могу сделать? — Доказать. — Как? — Я не знаю. Придумай.

Она встала.

— Кира, подожди. — Нет. Я сказала, что встречусь — и встретилась. Больше мне нечего добавить. — А Вера? Я хочу её видеть. — В воскресенье. Приезжай к Лене. Час. Я дам вам побыть вдвоём. — Почему не сейчас? — Потому что я не доверяю тебе. — Ты мне доверяла. — Доверяла. А ты взял и перерезал верёвку.

Она ушла. Он смотрел, как её фигура исчезает за деревьями.

Дмитрий остался на скамейке. Внутри всё горело — от бессилия, от ярости, от желания вернуть её любой ценой. Он хотел закричать, ударить по скамейке, но только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Чёрт, — выдохнул он. — Ну и что дальше?

В воскресенье приехал к Лене с игрушкой — мягким зайцем, большим, с длинными ушами. Кира открыла, взяла зайца, пропустила внутрь.

— Вера в комнате. Не буди, если спит.

Прошёл в спальню. Дочка лежала в кроватке, полусонная, теребила одеялко. Дмитрий сел рядом, протянул руку.

— Здравствуй, Вера.

Она посмотрела на него, улыбнулась беззубым ртом.

— Папа пришёл, — прошептал он. — Папа тебя не бросит.

Взял её на руки. Она пахла молоком и детским шампунем. Сердце защемило так, что стало трудно дышать.

— Я люблю тебя, дочка.