Страница 15 из 38
Она вошла в ритм, как в воду — сначала страшно, потом захватывает. Дробь. Бедра двигались быстрее, чем она успевала думать. Руки взлетали. Разворот. Еще. Она больше не смотрела на себя — она смотрела на него. Впервые за вечер — прямо в глаза.
Он больше не сидел расслабленно. Она заметила это краем сознания — он подался вперед, пальцы сжались на подлокотниках. В его глазах было что-то, чего она не могла расшифровать. Но это не было насмешкой. И это не было равнодушием.
Музыка оборвалась. Тишина. Ее дыхание — частое, громкое. И снова ни слова от него.
Третий танец. Золотой костюм. Только флейта.
Самый медленный. Самый трудный. Почти без движений. Только дыхание. Только взгляд. Она стояла в центре ковра и чувствовала, как воздух вокруг нее становится плотным. Она не танцевала — она была. Просто была. Открытая. Уязвимая. Настоящая.
Она танцевала не танец — она танцевала жизнь. Во всем ее многообразии. Страх и радость, боль и надежду, падение и полет. Все, что копилось в ней годами, — выходило сейчас, в этих плавных, едва заметных движениях. И он видел это. Она знала — видел.
Флейта затихла.
Тишина.
Она стояла, тяжело дыша, и не могла отвести от него глаз. Сердце колотилось где-то в горле. Тело гудело — каждое движение все еще жило под кожей, вибрировало, не желало отпускать.
Яр молчал.
Он смотрел на нее — и в его глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Не оценивающее превосходство, как после первой роли. Не холодное «молодец». Он был доволен. По-настоящему. Как режиссер, чья пьеса прошла идеально. Как человек, который все продумал — от первого движения до последней ноты — и получил ровно то, что хотел.
Но было что-то еще. Он поверил. Она видела это в том, как он сидел — больше не расслабленно, а подавшись вперед, забыв про спинку кресла. Его пальцы все еще сжимали подлокотники. Он дышал иначе — глубже, реже. Он не аплодировал. Не говорил. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего ей стало жарко.
Он откинулся обратно. Уголок его губ дрогнул — не ухмылка, нет. Та самая редкая, скупая улыбка, которая появлялась, только когда жизнь шла точно по его сценарию.
— Это было хорошо, — сказал он.
И Ася вдруг поняла, что улыбается сама. Широко. Глупо, наверное. Но ей было все равно. Она стояла посреди ковра в золотом костюме, с выбившимися из прически прядями, с блестящими от пота висками, разгоряченная — и чувствовала странное, пьянящее удовольствие.
Две трети долга — позади.
Она сделала это. Она станцевала. Она не опозорилась. Она выдержала его взгляд — и, кажется, даже получила от этого удовольствие. Азарт бурлил в крови, смешиваясь с облегчением. Хотелось смеяться. Или плакать. Или и то, и другое сразу.
— Осталась одна роль, — сказала она.
— Одна, — подтвердил он. — Третья.
Он поднялся с кресла. Медленно. Подошел ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы она снова почувствовала этот странный жар, исходящий от него. Или от нее самой? Она уже не понимала.
— Ты доволен? — спросила она.
— А ты?
— Я первая спросила.
Он усмехнулся.
— Да, должница. Я доволен. Сценарий сработал. Ты сработала. Все идет по плану.
Она кивнула. Хотела сказать что-то еще, но он не дал.
— А теперь слушай.
Он выдержал паузу. Посмотрел ей в глаза — и в этом взгляде уже не было ни режиссерского довольства, ни расслабленности. Только холодный, цепкий интерес.
— Третья роль будет скоро. И она будет другой.
— Какой? — спросила она. Голос все еще был хриплым — горло саднило от дыхания.
— Я еще не придумал. — Он сунул руки в карманы. — Но когда придумаю — ты узнаешь первая.
Она моргнула.
— Я хочу знать, к чему готовиться.
— Ни к чему, — сказал он. — Потому что я сам пока не знаю. Ты свое дело сделала — теперь моя очередь думать.
Он развернулся и пошел к двери. Она смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри борются досада и облегчение. С одной стороны — неизвестность. С другой — передышка. Он не давил. Не требовал. Просто оставил ее в этом зале — одну, в золотом костюме, с двумя третями долга за плечами.
У двери он остановился. бросил через плечо:
— Молодец. Серьезно.
И вышел.
Ася стояла и чувствовала, как улыбка снова расползается по лицу. Он сказал «молодец». Не насмешливо. Не снисходительно. Просто — признал.
И это было приятно. Даже слишком.
Следующее сообщение пришло в среду. Без приветствия, без «должница», без привычной иронии.
«Завтра. Шесть вечера. Жду у твоего дома. Оденься просто и удобно».
И все.
Ася перечитала трижды. Никакого сценария. Никаких «роль № 3», никаких реплик, никаких костюмов с доставкой на дом. Только время, место и странный дресс код.
Это настораживало сильнее, чем любой подробный сценарий. Когда Яр что-то детально прописывал — она знала, к чему готовиться. Когда он писал «будет сюрприз» — жди беды. Или чуда. Или того и другого сразу.
Она выбрала самые обычные джинсы, простую белую футболку, кеды. Собрала волосы в длинный хвост — не низкий, не тугой, просто перехватила резинкой, чтобы не мешали. Накинула куртку — ту самую, в которой ходила на учебу. Посмотрела в зеркало. Она обычная. Только глаза горели — она это заметила.
Он ждал у подъезда. Но не в «Гелендвагене». И не в кабриолете.
Ася вышла и замерла на ступеньках.
Черный спорткар стоял у тротуара — приземистый, хищный, с тонированными стеклами и алым росчерком по борту. Она не разбиралась в марках, но этот пах скоростью даже когда был припаркован. А рядом с ним стоял Яр.
И это был не тот Яр, которого она знала.
Джинсы. Простая черная футболка. Легкая куртка нараспашку. Никаких запонок, никаких идеальных стрелок. Он выглядел как... обычный парень. Симпатичный, опасный, но — обычный. Как будто он снял с себя не просто костюм, а целую роль. Маску. Титул Джинна.
Он обернулся, увидел ее и одобрительно кивнул.
— Хорошо выглядишь. В смысле — по-человечески. Садись.
— Куда мы едем?
— Сюрприз.
— Я не люблю сюрпризы.
— Знаю. Но этот тебе понравится.
Она села в машину. Салон пах кожей и чем-то еще — не духами, не табаком. Свежестью. Может быть, озоном после грозы. Яр завел двигатель, и тот отозвался низким, утробным рычанием, которое Ася почувствовала где-то в животе.
Они выехали из города.