Искупление кровью

Глава 39. Голод

Утро началось с пустоты.

Милана открыла глаза и сразу поняла: его нет. Простынь рядом была холодной — значит, ушёл давно, может, сразу после того, как она уснула. Или не ложился вовсе.

Она села, обхватив колени. Вчерашнее стояло перед глазами: его губы в миллиметре от её губ, его шёпот: «Скажи "нет"», — и её молчание. Её проклятое молчание, которое сказало всё.

— Дура, — прошептала она. — Дура, дура, дура.

Она злилась на себя. За то, что хотела его. За то, что до сих пор хочет. За то, что обида и боль смешались с этим жаром в одно липкое, тягучее чувство, от которого не убежать.

Она встала, подошла к зеркалу. На неё смотрела бледная женщина с тёмными кругами под глазами и припухшими губами. Женщина, которая проигрывала войну с самой собой.

— Ты не простила его, — сказала она своему отражению. — Ты не можешь хотеть его. Не имеешь права.

Но тело помнило его прикосновения. И это было сильнее любых слов.

Клавдия принесла завтрак через час. Вошла, поставила поднос и сразу поняла: что-то не так.

— Милана? — позвала она осторожно.

Милана сидела у окна, не оборачиваясь.

— Клавдия, я не понимаю, что со мной, — голос её дрожал. — Я должна его ненавидеть. Он знал про Толю, он молчал, он… он держит меня в клетке. А я… я…

— Что ты?

— Я хочу его. — Она повернулась, и в глазах её стояли слёзы. — Каждую ночь я просыпаюсь от того, что мне снится он. Каждое прикосновение обжигает. Когда он рядом, я забываю, почему должна злиться. Что со мной?

Клавдия подошла, села рядом, взяла её за руку.

— Это называется любить, девочка. Даже того, кого должна ненавидеть.

— Но это неправильно!

— Любовь не бывает правильной или неправильной. Она просто есть. И с этим ничего не поделать.

Милана закрыла глаза.

— Я боюсь себя. Боюсь, что однажды перестану сопротивляться.

— Может, не надо сопротивляться? — тихо спросила Клавдия.

— Надо. Потому что если я сдамся, я потеряю себя.

Клавдия вздохнула и вышла, оставив её наедине с этим страхом.

В кабинете Дубровский сидел за столом, но работа не шла. Перед ним лежали фотографии — не те, страшные, с избитым Анатолием, а другие. Те, что Дмитрий сделал тайно, когда Милана гуляла по саду: она улыбалась, щурилась на солнце, поправляла волосы. Живая. Настоящая.

Он гладил пальцем край снимка, и внутри всё переворачивалось.

— Леонид Андреевич, — Дмитрий вошёл без стука, замер, увидев фотографии. — Доклад по охране.

— Положи.

Дмитрий положил папку на стол, но не уходил.

— Что? — спросил Дубровский, не поднимая глаз.

— Вы… давно не были на объектах. Может, стоит выехать, проветриться?

— Ты хочешь, чтобы я уехал от неё?

— Я хочу, чтобы вы отдохнули. Выглядите хуже, чем она.

Дубровский усмехнулся.

— Спасибо за заботу. Свободен.

Дмитрий вышел. Дубровский спрятал фотографии в ящик и запер его на ключ.

Они столкнулись в коридоре после обеда.

Милана шла из ванной, закутанная в халат, мокрая после душа. Дубровский возвращался из кабинета. Увидев друг друга, оба замерли.

Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым.

— Ты… — начал он.

— Я просто… в комнату, — ответила она, отводя взгляд.

Он шагнул в сторону, пропуская её, но когда она проходила мимо, его рука сама собой протянулась и коснулась её плеча. Легко, почти невесомо. Она замерла.

— Не надо, — выдохнула она.

— Что не надо? — голос его был хриплым. — Прикасаться? Смотреть на тебя? Дышать с тобой одним воздухом?

Она подняла глаза. В них плескалось смятение.

— Ты знаешь что.

— Я знаю только одно: ты хочешь меня так же, как я тебя. И это сводит с ума.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав.

— Отпусти, — прошептала она.

— Не могу.

Он убрал руку, но не отошёл. Смотрел на неё долгим, голодным взглядом, от которого по коже бежали мурашки.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, пока я могу себя контролировать.

Она ушла, почти бегом.

Вечером он пришёл к ней.

Не спрашивая разрешения, не стуча — просто вошёл, как входил всегда. Она сидела на кровати, обхватив колени, и даже не подняла головы.

Он сел на пол у её кровати, прислонившись спиной к стене. Молча.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

— Я не могу не приходить.

— Мучаешь нас обоих.

— Знаю.

Тишина висела в воздухе, густая, тягучая. Милана смотрела на его силуэт в полумраке и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Леонид, — сказала она вдруг. — Что ты хочешь от меня?

— Всё.

— Это невозможно.

— Я знаю. Но я не умею хотеть меньше.

Она закрыла глаза. В голове билась одна мысль: «Он прав. Я тоже не умею».

— Я боюсь тебя, — прошептала она.

— Я знаю.

— Я боюсь себя.

— Я тоже.

Он повернул голову, посмотрел на неё. В темноте глаза его горели.

— Милана, я не буду обещать, что не трону тебя. Потому что это будет ложь. Я хочу тебя каждую секунду. Но я не хочу, чтобы ты ненавидела меня ещё сильнее.

— Я и так себя ненавижу, — вырвалось у неё. — За то, что чувствую.

— Что ты чувствуешь?

Она молчала. Долго, очень долго. Потом тихо, почти неслышно:

— Ты знаешь.

Он поднялся, медленно, как во сне. Подошёл к кровати, сел на край. Протянул руку, коснулся её щеки. Она не отстранилась.

— Скажи «нет», — прошептал он, наклоняясь.

Его губы были в миллиметре от её. Она чувствовала его дыхание, его запах, его тепло. Голова кружилась, сердце колотилось где-то в горле.

— Скажи, — повторил он.

Она открыла рот, чтобы сказать. Чтобы вспомнить всё: Толю, фотографии, боль. Чтобы защитить себя.

Но вместо этого выдохнула:

— Не могу.

Он замер. В его глазах вспыхнуло что-то — победа? Отчаяние? Она не поняла.

— Я тоже, — сказал он хрипло.

И отстранился.

Встал, провёл рукой по лицу. Секунду стоял неподвижно, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Милана осталась одна. Дрожащая, сбитая с толку, сгорающая от стыда и желания одновременно.

Она легла на кровать, глядя в потолок. Свет от камеры мигнул дважды — сигнал Дмитрия. Она не ответила.

— Я пропала, — прошептала она в темноту. — Совсем пропала.

За окном шумел весенний дождь. В комнате было тихо. И только где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, пульсировало одно — она хотела, чтобы он вернулся.