Искупление кровью

Глава 36. Тишина на двоих

Она не выходила из комнаты вторые сутки.

Клавдия приносила еду — поднос возвращался почти нетронутым. Милана сидела у окна, глядя на мокрый сад, или лежала на кровати, уставившись в потолок. На вопросы не отвечала, на попытки заговорить — отворачивалась.

— Милана, ну пожалуйста, — Клавдия присела на краешек стула. — Ты должна есть. Ты себя угробишь так.

— Не важно.

— Важно. Для него — не знаю. Для меня — важно.

Милана повернула голову. Глаза были красными, опухшими, но в них уже не было той пустоты — только усталость и боль.

— Клавдия, я не могу. Понимаете? Не могу есть, не могу спать, не могу думать ни о чём, кроме… кроме этих фотографий.

— Я знаю. Дмитрий рассказал. — Клавдия помолчала. — Он сам не свой. Третий день из кабинета не выходит, на людей бросается. Даже Дмитрий боится заходить.

— Хорошо. Пусть мучается.

— Он мучается, Милана. Я таких глаз у него не видела никогда. Даже когда Алина уходила.

Милана усмехнулась горько.

— Значит, поделом.

— Может, и поделом. Но ты себя тоже мучаешь. А он… он же не приказывал этого. Я узнавала. Дмитрий сказал — он просто велел припугнуть, чтобы тот отстал. А эти двое… они сами.

— Какая разница? Он знал. И молчал. Врал каждый день, глядя в глаза.

Клавдия вздохнула, поднялась.

— Думай, как хочешь. Но ешь. Хотя бы ради себя.

Она вышла.

В кабинете Дубровский сидел в кресле, глядя на монитор. Камера в её комнате показывала одно и то же уже вторые сутки — она у окна, она на кровати, она снова у окна. Не ест, почти не спит, не говорит.

Дмитрий вошёл без стука — единственный, кто мог себе это позволить.

— Леонид Андреевич, вы бы поели сами. Третий день на кофе и виски.

— Не хочу.

— Она тоже не хочет. Только вы хотя бы работаете, а она…

— Я знаю. — Дубровский сжал переносицу. — Что мне делать, Дмитрий? Я никогда… никогда не был в таком положении. Я не знаю, как к ней подойти, что сказать. Она не хочет меня видеть.

— Может, не надо подходить? Может, дать время?

— А если не даст? Если уйдёт? Если я её потеряю?

Дмитрий молчал. Он не знал ответа.

— Тот парень, — сказал он после паузы. — Анатолий. Он снова активизировался. Нанял людей, ищет подходы к посёлку.

Дубровский поднял голову.

— И ты мне говоришь об этом только сейчас?

— Вы были… заняты. И потом, он пока не опасен. Просто ищет.

— Найдет — станет опасен. Усиль охрану. И чтобы я знал о каждом его шаге.

— Понял.

Дмитрий вышел.

Дубровский снова уставился на монитор. Милана сидела на кровати, обхватив колени. Такая близкая и такая далёкая.

Он встал и пошёл к ней.

Она не обернулась, когда дверь открылась. Знала — только он мог войти без стука.

— Милана.

Молчание.

Он подошёл ближе, остановился в шаге.

— Я не буду оправдываться. Я знаю, что был неправ. Знал и молчал — это хуже, чем если бы я приказал.

Она молчала.

— Я боялся. Боялся, что если ты узнаешь, то уйдёшь. Что все эти недели, всё, что между нами, — разрушится. Я хотел защитить тебя от боли. А получилось, что сам её причинил.

Она повернула голову. Взгляд был тяжёлым, но в нём уже не было той ледяной пустоты.

— Ты не защищал. Ты прятался.

— Да. — Он кивнул. — Прятался. Как трус.

— Ты никогда не был трусом.

— С тобой — стал. Потому что ты единственная, кого я боюсь потерять.

Она смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.

— Уходи, Леонид. Я не могу сейчас. Не могу смотреть на тебя.

— Я уйду. Но я вернусь. Буду приходить каждый день, пока ты не захочешь говорить.

— А если не захочу никогда?

— Буду приходить всё равно. Просто сидеть рядом. Молчать.

Она не ответила.

Он вышел.

Ночь опустилась на дом тихая, сырая. За окном моросил дождь — первые весенние ливни, смывающие остатки снега. Милана лежала в темноте, глядя в потолок. Свет от камеры не мигал — Дмитрий, верный своему долгу, передавал сигналы каждый вечер, но она не отвечала.

Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? Внутри было пусто и холодно, но где-то глубоко, на самом дне, теплилось что-то, чему она не могла дать названия. Не прощение. Нет. Просто… усталость от боли.

Скрипнула дверь.

Она замерла, прислушиваясь. Шаги — тихие, осторожные, будто он боялся спугнуть даже воздух в комнате. Дубровский вошёл, замер на пороге, глядя на неё. Потом, не говоря ни слова, сел на пол у её кровати, прислонившись спиной к стене. Молча.

Она смотрела на его силуэт в темноте. Он не пытался заговорить, не тянул руки, просто сидел, глядя в одну точку. И в этом молчании было что-то такое, отчего её сжатое сердце медленно, очень медленно начинало оттаивать.

— Ты пришёл, — сказала она тихо.

— Я сказал, что буду приходить.

— Я не звала.

— Я знаю.

Пауза повисла в воздухе — тягучая, но не тяжёлая. Она слышала его дыхание, чувствовала его присутствие каждой клеткой. Рядом. Просто рядом.

— Леонид.

— Да?

— Ты правда не приказывал?

— Правда. — Голос его был глухим, усталым. — Я хотел, чтобы он отстал. Чтобы перестал искать. Я ревновал, да. Но не этого хотел.

— А чего?

— Чтобы ты была со мной. Только со мной. И чтобы никто не стоял между нами.

Она молчала долго. В голове крутились слова, которые она хотела сказать — злые, обидные, справедливые. Но вместо них вырвалось другое:

— Ты идиот.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Знаю.

— Круглый.

— Знаю.

Она вздохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Не до конца, но достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

— Останьсь сегодня.

Он замер. В темноте она видела, как напряглась его спина, как он сжал кулаки, словно не веря услышанному.

— Ты… правда хочешь?

— Не хочу. Но… не хочу, чтобы ты уходил. Просто останься. Я не хочу говорить. Просто будь рядом.

Он медленно поднялся. Замер на секунду, глядя на неё, потом очень осторожно, почти невесомо, лёг на кровать поверх одеяла. Рядом с ней, но не касаясь. Протянул руку — и замер в сантиметре от её плеча. Не коснулся. Дал выбор.

Она смотрела на его руку, и внутри что-то дрогнуло. Не прощение — нет. Но что-то другое. Тёплое, живое, то, что она считала убитым.

Она не придвинулась. Но и не отодвинулась.

Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Сквозь одеяло она чувствовала тепло его тела — слабое, но настоящее. И это тепло говорило громче любых слов.