Искупление кровью

Глава 27. Тень на стекле

Неделя прошла в странном, тягучем покое. После той ссоры у пруда Дубровский стал другим — не холоднее, но осторожнее. Он приходил каждый день, они гуляли, говорили о книгах, о музыке, о чём угодно, только не о прошлом. Он больше не спрашивал, о чём она думает. Она не упоминала Толю.

Но между ними оставалась тонкая трещина — невидимая, но ощутимая. Особенно по ночам, когда динамик молчал дольше обычного, а свет мигал реже.

Милана научилась не ждать. Но каждое утро начинала с взгляда на камеру.

— Доброе утро, — говорила она.

— Доброе, — отвечал он.

И день начинался.

В городе, в маленькой комнате на окраине, Анатолий сидел перед зеркалом. Лицо его представляло собой жуткое зрелище — заплывший глаз, рассечённая губа, багровые кровоподтёки на скулах. Рёбра ныли при каждом вдохе.

Он трогал пальцами синяки и смотрел на своё отражение с холодной злостью. Не на тех, кто его избил, — на себя. На свою слабость. На то, что до сих пор не нашёл её.

Телефон зажужжал. Сообщение от знакомого, который обещал помочь с информацией: «Дубровский — это серьёзно. Если Милана у него, забудь. Выживи. Это лучший совет».

Анатолий сжал телефон так, что костяшки побелели.

— Нет, — прошептал он разбитыми губами. — Я не забуду.

Он встал, подошёл к окну. За ним падал снег — такой же, как тогда, в день её исчезновения. Он вспомнил её улыбку, её шарф, который она вечно поправляла, их разговоры в университетском дворике.

— Я найду тебя, Милана. Чего бы это ни стоило.

Он отвернулся от окна и начал набирать новый номер. Тот, который дал ему знакомый. Тот, который вёл к человеку, способному пробить любую охрану.

Цена была высока. Но он был готов платить.

В доме Дубровского Милана стояла у окна в своей комнате и смотрела на тот же снег. Ей вдруг стало тревожно — без причины, просто холодок пробежал по спине.

— Ты грустишь? — раздался голос из динамика.

— Нет. Просто задумалась.

— О чём?

Она помолчала. Сказать правду? Что вдруг вспомнила Толю? Нет. Не сейчас.

— О зиме. О том, как она красива и как безжалостна одновременно.

— Как я, — усмехнулся он.

Она улыбнулась.

— Ты не безжалостный. Ты просто… сложный.

— Это дипломатичный способ сказать «монстр».

— Нет. Это способ сказать «человек».

Динамик молчал. Потом свет дважды мигнул.

Час спустя Дубровский сидел в кабинете и смотрел на фотографии, которые принёс Дмитрий. Анатолий, избитый, окровавленный, но живой. Глаза на снимках горели той же решимостью, что и раньше.

— Он не сдастся, — тихо сказал Дмитрий. — Такие не сдаются.

Дубровский отложил фото.

— Знаю. Но теперь он хотя бы знает цену. На время отстанет.

— А если нет?

— Тогда придётся принимать более серьёзные меры.

Дмитрий понял и вышел.

Дубровский снова посмотрел на фото. Что-то в этих глазах беспокоило его. Не страх, не боль — вызов. Этот парень не сдастся. И однажды это станет проблемой.

Он убрал фотографии в ящик стола и закрыл его на ключ.

Вечером Милана смотрела в камеру.

— Леонид, — сказала она. — Можно спросить?

— Да.

— Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал?

Пауза.

— Каждый день.

— О чём именно?

— О том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни. Где не было бы этого дома, этих стен, этих правил.

Она улыбнулась.

— Мы бы всё равно встретились. Я верю в судьбу.

— Я не верил. Пока не увидел тебя в камере в первый день. Ты смотрела прямо в объектив, не отводя взгляда. И я понял: это она.

— Она?

— Та, из-за которой я готов разрушить всё, что построил.

У неё перехватило дыхание.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Свет мигнул дважды. Долгий, тёплый сигнал.

Она легла и закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Она не знала, что в этот момент в городе её друг, избитый, но не сломленный, подписывал договор с человеком, который обещал привести его к ней. И что скоро тени начнут сгущаться.