Страница 36 из 72
Глава 20. Чужие голоса
Утро после библиотеки было странным. Милана открыла глаза и первым делом не посмотрела на камеру — она уставилась в потолок, пытаясь отделить воспоминания от сна.
Но это был не сон.
Она чувствовала до сих пор его дыхание на своей шее, его руки, сжимающие плечи, его голос, шепчущий: «Я чувствую тебя, Милана. Всю». Тело помнило жар, разлившийся по коже, когда он коснулся заживающей метки. Помнило, как её собственные руки упёрлись ему в грудь — не отталкивая, а притягивая.
— Боже, — прошептала она, закрывая лицо ладонями. — Что со мной происходит?
Она села на кровати, обхватила колени. В голове был хаос. С одной стороны — он, её тюремщик, человек, который держит её в клетке. С другой — то, что она чувствовала вчера, не укладывалось ни в какие психологические схемы. Это было сильнее страха, сильнее ненависти, сильнее всего.
Она посмотрела на камеру. Чёрный глаз смотрел в ответ. Но сегодня она не знала, что сказать.
— Доброе утро, — раздался голос из динамика. Тёплый, почти нежный.
Она вздрогнула.
— Доброе.
— Ты молчишь. Думаешь о вчерашнем?
— Да.
— И что ты думаешь?
Она помолчала.
— Я думаю, что схожу с ума.
Он усмехнулся.
— Добро пожаловать в клуб.
Клавдия принесла завтрак через полчаса. Она вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила, что служанка сама не своя — глаза бегают, руки дрожат сильнее обычного.
— Клавдия, — тихо позвала Милана. — Что случилось?
Клавдия бросила быстрый взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, делая вид, что поправляет салфетку, и сунула ей в руку маленький клочок бумаги.
— Прочти, когда одна, — прошептала она одними губами.
И вышла.
Милана спрятала записку под одеяло, доела завтрак, делая вид, что ничего не произошло. Только когда тарелки были убраны, а дверь закрылась, она развернула бумажку.
Почерк был торопливым, почти нечитаемым, но слова врезались в память:
«Он сломал Алину. Я видела. Она была здесь, в этом доме, и она любила его. А потом он сделал её пустой. Не верь ему. Он сломает и тебя. Ты станешь следующей Алиной. Я не могу молчать, даже если это убьёт меня. Будь осторожна. К.»
Милана перечитала три раза. Руки дрожали.
Алина. Та, чьи вещи он сжёг. Та, чьи волосы остались на подушке в подвале. Та, о ком он говорил: «Она сдалась. И стала пустой».
— Не верь ему, — прошептала она, повторяя слова Клавдии. — Но чему тогда верить?
Она сжала записку в кулаке, потом спрятала в карман джинсов — туда же, где когда-то лежала заколка Алины.
И посмотрела на камеру.
— Ты знаешь, что она мне написала? — спросила она тихо.
Тишина.
— Конечно знаешь. Ты всё знаешь.
Динамик молчал. Но через минуту свет в комнате дважды мигнул.
— Она предупреждает меня о тебе, — продолжила Милана. — Говорит, что ты сломал Алину. Что я стану следующей.
Голос из динамика ответил не сразу. Когда он зазвучал, в нём не было злости — только усталость.
— Клавдия хочет как лучше. Она не понимает, что Алина и ты — разные. Алина сдалась. А ты борешься. Ты — живая.
— Но она любила тебя?
Пауза. Длинная, тягучая.
— Думаю, да. Но её любовь была как у комнатной собачки — она принимала всё, что я давал, и не просила большего. А ты… ты требуешь правды. Ты смотришь в глаза. Ты не боишься меня. Это другое.
Милана молчала, переваривая.
— Я не хочу стать пустой, — сказала она наконец.
— Не станешь. Потому что я не хочу тебя такой.
— А какой ты хочешь?
Он ответил не сразу.
— Живой. Настоящей. Моей.
Слово «моей» упало в тишину, и Милана почувствовала, как внутри что-то переворачивается.
Днём Дубровский пришёл сам. Без предупреждения, без Дмитрия. Просто вошёл и сел в кресло.
— Поговорим, — сказал он.
— О чём?
— О Клавдии. О тебе. О нас.
Она сжалась, но не отвела взгляда.
— Она снова лезет, — продолжил он. — Я предупреждал. Если это повторится…
— Не смей её трогать! — вырвалось у Миланы. — Она единственная, кто говорит мне правду!
— Правду? — Он усмехнулся. — Она говорит тебе то, что видит. Но она не видит всего. Она не знает, что между нами.
— А что между нами?
Он встал, подошёл к ней. Остановился в шаге.
— Ты сама знаешь. Вчера, в библиотеке, ты не оттолкнула меня. Твои руки… они хотели другого.
Она покраснела, но не отвела взгляда.
— Это ничего не значит.
— Это значит всё. — Он взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты можешь сколько угодно слушать Клавдию, бояться за Анатолия, прятаться за психологией. Но когда я рядом, ты дрожишь. Не от страха. От желания.
— Ты не имеешь права…
— Я имею право на всё. Потому что ты сама это выбрала. Вчера, в библиотеке, ты сделала выбор. Теперь поздно отступать.
Он отпустил её и отошёл к окну.
— Я не трону Клавдию. Пока. Но если она ещё раз сунется, я не смогу её защитить. Даже ради тебя.
— Ты защищаешь меня?
— Я пытаюсь. От неё в том числе.
Он ушёл, оставив её в смятении.
Вечером Милана сидела на кровати, сжимая записку Клавдии. Слова жгли пальцы: «Он сломает и тебя. Ты станешь следующей Алиной».
Но в ушах звучал его голос: «Ты — живая. Я не хочу тебя другой».
Кому верить? Той, кто видела, как он ломал другую? Или ему, кто сейчас смотрит на неё так, будто она — центр его вселенной?
Она подошла к камере, подняла глаза.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я запуталась.
Тишина.
Потом свет в комнате замигал. Один раз. Два. Три. Коротко, как вопрос.
— Ты спрашиваешь, чего я хочу? — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я хочу, чтобы всё это было неправдой. Чтобы я ненавидела тебя. Чтобы я могла уйти. Но я не могу.
Свет мигнул ещё раз. Долгий, тёплый сигнал.
Она легла в кровать, чувствуя, как внутри борются страх и желание, правда Клавдии и правда Дубровского.
И засыпая, она не знала, что выберет утром.