Искупление кровью

Глава 16. Цена контроля

Утро началось с тишины. Милана открыла глаза и, как всегда, посмотрела на потолок. Чёрный глаз камеры смотрел в ответ, но сегодня в этом взгляде ей чудилось что-то другое. Или это просто игра воображения?

— Доброе утро, — сказала она, глядя прямо в объектив.

Тишина.

Она ждала. Секунда, две, минута. Динамик молчал.

— Ты там? — спросила она тише.

Ничего.

Милана села на кровати, обхватив колени руками. Странное чувство — он не отвечал, но она знала, что он смотрит. Всегда смотрит. Так почему молчит?

Она встала, подошла к окну. За ним всё тот же заснеженный парк, идеальный и мёртвый. Но сегодня даже эта красота не отвлекала.

— Что случилось? — прошептала она в пустоту.

Ответа не было.

Клавдия принесла завтрак через час. Вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила: служанка сама какая-то странная. Бросает быстрые взгляды на камеру, на неё, снова на камеру.

— Клавдия, — тихо позвала Милана. — Что происходит?

Клавдия замерла, потом наклонилась ближе, делая вид, что поправляет салфетку, и одними губами прошептала:

— Он сам не свой. Со вчерашнего вечера. Что ты сделала?

Милана растерялась.

— Я? Ничего. Я просто… мылась. Спала.

Клавдия покачала головой, в её глазах мелькнуло что-то странное — не страх, а скорее понимание.

— Он смотрел на тебя. Всю ночь. Я видела свет в его кабинете.

Она выпрямилась и быстро вышла, оставив Милану в полном смятении.

«Он смотрел на меня. Всю ночь».

Милана подняла глаза к камере. Чёрный глаз молчал. Но теперь она знала — за ним кто-то есть. Кто-то, кто не спал всю ночь, глядя на неё.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты мучаешь себя?

Тишина.

Она отвернулась и уставилась в окно. Снег всё падал, укрывая землю белым покрывалом.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Он не спал всю ночь. Смотрел, как она спит, как ворочается, как что-то шепчет во сне. Смотрел и ненавидел себя.

Дмитрий вошёл без стука — он позволял себе это только в крайних случаях.

— Леонид Андреевич, вы просили документы по сделке.

— Положи на стол.

Дмитрий положил, но не уходил. Пауза затягивалась.

— Что-то случилось? — осторожно спросил он.

Дубровский молчал долго. Потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Ты когда-нибудь чувствовал, что теряешь контроль над собой?

Дмитрий замер. Такого вопроса он не ожидал.

— Я… не уверен, что понимаю.

— Понимаешь. — Дубровский наконец повернулся. В его глазах было что-то, чего Дмитрий никогда раньше не видел. Растерянность? Стыд? — Она… она делает со мной то, чего я не могу объяснить. И это пугает меня больше, чем любой враг.

Дмитрий молчал, переваривая.

— Вы говорите о девушке?

— О ком же ещё?

— Что именно произошло?

Дубровский усмехнулся горько.

— То, что не должно было произойти. То, о чём я не могу забыть. И что будет повторяться снова и снова.

Он встал, подошёл к бару, налил виски.

— Ты свободен, Дмитрий.

Дмитрий понял: разговор окончен. Но выходя, он обернулся и сказал:

— Леонид Андреевич… может, это не слабость? Может, это то, что делает вас живым?

Дубровский не ответил. Он смотрел в темноту за окном, и в его руке медленно вращался стакан с виски.

День тянулся бесконечно. Милана пыталась читать, но буквы не складывались в слова. Ходила по комнате, смотрела в окно, снова садилась. Мысли возвращались к одному: что случилось? Почему он молчит?

К вечеру она уже не находила себе места. Подошла к камере, подняла голову и заговорила — громко, отчётливо:

— Я не знаю, что происходит. Но я чувствую, что ты рядом. Ты всегда рядом. Так почему молчишь?

Тишина.

Она уже хотела отвернуться, как вдруг динамик ожил.

— Ты хочешь, чтобы я говорил?

Голос был хриплым, уставшим, почти чужим.

— Да, — ответила она. — Я хочу.

Пауза. Длинная, тягучая.

— Я не могу, — сказал он наконец. — Потому что если я начну говорить, я не смогу остановиться.

— И что в этом плохого?

— То, что я скажу тебе правду. А правда… она может тебя испугать.

— Я уже испугана. Я в клетке. Чего мне бояться больше?

Он молчал так долго, что она решила — он ушёл. Но потом голос раздался снова:

— Того, что я чувствую к тебе.

Милана замерла.

— Что ты чувствуешь?

— Я не знаю. — В его голосе впервые прозвучала растерянность. — Я не знаю, что это. Но это сильнее меня. И это разрушает всё, что я строил.

— Любовь?

— Нет. — Он усмехнулся. — Любовь — это для слабаков. Это что-то другое. Болезнь. Одержимость. Ты вошла в мою кровь, и я не могу тебя вытравить.

Милана молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ты боишься этого? — спросила она тихо.

— Да. — Простой, честный ответ. — А ты?

— Я боюсь себя, — призналась она. — Потому что я начинаю понимать тебя. И это понимание… оно не отталкивает. Оно притягивает.

Динамик молчал. Но через минуту свет в комнате дважды мигнул — его сигнал, его ответ.

Она улыбнулась в темноту.

— Спокойной ночи, Леонид.

— Спокойной ночи, Милана.

Свет погас.

Этажом выше Дубровский смотрел на потухший экран. В груди ныло — странное, забытое чувство. Он не знал, что это. Но знал одно: завтра он снова включит этот монитор.

И послезавтра.

И всегда.

Потому что она стала его тенью. Его наваждением. Его единственной правдой в этом мире лжи.

Он закрыл глаза и провалился в сон — впервые за долгие годы без сновидений.