Искупление кровью

Глава 13. Пепел прошлого

Утро началось с тишины. Милана открыла глаза и, прежде чем успела подумать, уже почти посмотрела на камеру — но в последний момент заставила себя отвернуться.

Она не будет смотреть. Не сегодня.

Вчерашняя сцена с Клавдией стояла перед глазами: пустые глаза, механические движения, полное отсутствие жизни. Клавдия сломана. И это из-за неё.

Милана села на кровати, обхватила колени руками. Она не знала, правильно ли поступает, но внутри горело одно: она не даст ему больше никого убить — ни физически, ни морально. Если для этого нужно замолчать — она замолчит.

Она провела весь день, избегая взгляда вверх. Читала, смотрела в окно, сидела на полу, но ни разу не подняла голову к чёрному глазу на потолке. Воздух в комнате стал тяжёлым, будто само пространство давило на неё, требуя внимания.

Клавдия принесла обед. Вошла, поставила поднос, вышла. Ни слова, ни взгляда. Милана смотрела на неё и видела — та даже не замечает её. Словно внутри выключили свет.

Вечером свет в комнате начал мигать.

Раз. Два. Три.

Пауза.

Снова раз. Два. Три.

Милана сжалась, но не подняла глаз. Она сидела на кровати, уткнувшись в книгу, хотя буквы давно перестали складываться в слова.

Мигание прекратилось.

Ночью она проснулась от голоса.

— Ты молчишь.

Динамик ожил внезапно, и низкий, чуть хриплый голос заполнил комнату. Милана села, вглядываясь в темноту.

— Я спрашиваю, почему ты молчишь?

Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я жду.

Голос был спокойным, но под этим спокойствием чувствовалось что-то другое. Нетерпение? Злость? Обида?

Милана глубоко вздохнула и заговорила в темноту, глядя перед собой, но зная, что он видит её через камеру:

— Я не хочу, чтобы из-за меня страдали другие. Клавдия сломана. Это моя вина.

Тишина. Длинная, тягучая.

— Клавдия в порядке, — сказал он наконец. — Она просто испугалась. Это пройдёт.

— Я не верю вам.

— Зря. Я никогда не вру.

Она усмехнулась, не сдержавшись.

— Вы держите меня в клетке. Это не ложь? Это правда?

— Это реальность. — Голос стал жёстче. — А ложь — это когда обещают одно, а делают другое. Я ничего тебе не обещал.

Милана замолчала. Он был прав. В своей чудовищной логике он был прав.

— Я хочу кое-что предложить, — сказал он после паузы. — Сделку.

— Какую?

— Ты хочешь, чтобы я не трогал Клавдию. Я хочу, чтобы ты продолжала свой ритуал. Но с одним условием.

Она насторожилась.

— Каким?

— Ты отдашь мне вещи Алины. Заколку. Записку. Всё, что у тебя есть.

Милана замерла. Её рука невольно потянулась к карману джинсов, где лежала заколка. Рядом, под подушкой, была спрятана записка.

— Зачем они вам?

— Это моё прошлое. Я хочу с ним попрощаться.

Она думала долго. Очень долго. Заколка была единственной ниточкой к Алине, к той, другой. Записка — предупреждением, которое, возможно, спасло бы ей жизнь.

Но Клавдия была здесь. Живая. Сломленная. И живая.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я отдам.

— Умница.

Динамик щёлкнул и замолчал.

Утром дверь открылась, и на пороге стоял не Дмитрий. Дубровский.

Он вошёл, сел в кресло и молча посмотрел на неё.

— Принесла?

Милана протянула ему заколку и записку. Он взял их, повертел в пальцах, рассматривая.

— Она носила эту заколку, когда мы встретились в первый раз, — сказал он задумчиво. — Волосы у неё были длинные, тёмные. Она смеялась… — Он покачал головой. — Давно это было.

Милана молчала, глядя, как он сжимает вещи Алины в кулаке.

— Пойдём, — сказал он вдруг.

— Куда?

— Увидишь.

Он встал и вышел, даже не оглянувшись, уверенный, что она пойдёт. И она пошла.

Они спустились вниз, прошли через холл, вышли во двор. Милана не была здесь с прошлой прогулки — двор казался чужим, холодным, зимним. Дубровский подошёл к небольшому металлическому мангалу, стоящему в стороне, у стены.

— Подойди, — приказал он.

Она подошла. В мангале уже лежали дрова, готовые к огню.

Дубровский бросил заколку и записку внутрь, достал зажигалку и чиркнул.

Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно облизывая бумагу и металл. Заколка почернела, записка свернулась, почернела и рассыпалась пеплом.

Милана смотрела на огонь и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Последняя ниточка к Алине исчезала на её глазах.

— Зачем? — прошептала она.

Дубровский стоял рядом, глядя на огонь. В его глазах отражались языки пламени.

— Прошлое должно гореть, — сказал он тихо. — Чтобы не мешало настоящему.

— Она была вам дорога.

— Была. — Он повернулся к ней. — А теперь есть ты.

Милана смотрела на него и не могла понять: это признание? Угроза? Игра?

— Смотри, — сказал он, кивая на догорающий огонь. — Видишь? Её больше нет. Только пепел. И я.

Он шагнул ближе, взял её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

— Ты хотела спасти Клавдию. Ты спасла. А я… я отпустил то, что держало меня. Теперь я свободен.

— Свободны? — выдохнула она. — От чего?

— От памяти. От надежды. От всего, что мешало видеть настоящее.

Он отпустил её и развернулся к дому.

— Идём. Холодно.

Она пошла за ним, чувствуя, как ветер треплет волосы, а в груди — пустота. Заколки больше нет. Записки больше нет. Алины больше нет. Только пепел на снегу.

Вечером она сидела на кровати и смотрела на пустой потолок. Рука сама потянулась в карман — там было пусто.

Она подняла глаза к камере.

— Добрый вечер, — сказала она тихо.

Динамик ожил через секунду:

— Добрый вечер.

— Ты сжёг её вещи. Ты отпустил прошлое. Но я всё ещё здесь. И я всё ещё не твоя.

Тишина.

Потом свет в комнате дважды мигнул.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Он слышал её слова: «Я всё ещё не твоя». Видел, как она смотрит в камеру — спокойно, без вызова, просто констатируя факт.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Не моя, — повторил он одними губами.

Внутри что-то шевельнулось — незнакомое, почти забытое. Он не мог понять, злиться ему или восхищаться. Она видела, как он сжигал своё прошлое, и всё равно стоит на своём.

— Леонид Андреевич, — раздался голос Дмитрия из селектора. — Вы просили отчёты за день. Занести?

— Заходи.

Дмитрий вошёл с планшетом, но замер, увидев выражение лица босса.

— Что-то случилось?

Дубровский молчал, глядя на экран, где Милана всё ещё сидела, глядя в камеру.