Искупление кровью

Глава 11. Приручение

Утро началось с того, что Милана, проснувшись, первым делом запустила руку под подушку. Заколка была там — холодный металл, единственная ниточка к той, другой.

Она села, рассматривая её при свете дня. Дешёвая, потускневшая, с выпавшим стразиком. Алина носила её. Алина касалась её пальцами. Алина оставила её Клавдии со словами: «Передай, если кто-то придёт».

Кто-то пришёл. Она.

Милана спрятала заколку обратно и подняла глаза к камере.

— Доброе утро, — прошептала она. — Я знаю, что ты там.

Чёрный глаз молчал. Но она чувствовала его взгляд.

Этажом выше Клавдия трясущимися руками расставляла посуду на подносе, когда дверь открылась.

На пороге стоял Дмитрий.

— Леонид Андреевич ждёт вас, — сказал он ровно.

Клавдия замерла. Сердце ухнуло в пятки.

— Поднос оставьте. Идите.

Она пошла за ним, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Дубровский сидел в кресле перед мониторами. На одном из них была видна Милана — она сидела на кровати, глядя в камеру.

— Ты говорила с ней, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет, Леонид Андреевич, я…

— Не ври.

Голос был спокойным, почти ленивым, но от этого спокойствия кровь стыла в жилах.

— Я… она спрашивала, я отвечала. Только то, что можно.

Дубровский медленно повернулся.

— Ты дала ей что-то.

Клавдия побелела.

— Я… нет…

— Ты плохо врёшь, Клавдия. — Он встал, подошёл к ней. — Я видел, как ты вчера заходила к ней ночью. Камеры есть везде. Ты думала, я не замечу?

Клавдия покачнулась, схватилась за стену.

— Леонид Андреевич, я… это просто… старая вещь. Она не знает, что это значит. Я хотела…

— Ты хотела помочь. — Он усмехнулся. — Это благородно. И глупо.

Он взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Ты думаешь, я забыл про твоего сына? — спросил он, вглядываясь в её побелевшее лицо. — Он каждое утро выезжает на линию. Я знаю его маршруты. Знаю, где он пьёт кофе. Знаю, как зовут его девушку.

Клавдия всхлипнула.

— Пожалуйста…

— Ты уже получила предупреждение, Клавдия. Я был мягок. В следующий раз мягкости не жди. — Он отпустил её подбородок и кивнул на дверь. — Иди. Принеси ей завтрак. И чтоб ни слова.

Она вышла, шатаясь.

Дубровский посмотрел на экран. Милана сидела всё в той же позе, глядя в камеру.

— Играешь, — тихо сказал он. — Ну что ж, поиграем.

Клавдия принесла завтрак. Милана ждала её, сжимая заколку в кулаке.

— Клавдия…

Служанка подняла глаза. В них был такой ужас, что Милана осеклась.

— Молчи, — одними губами прошептала Клавдия, быстро качнув головой. — Он знает. Молчи.

Она поставила поднос и вышла, не оборачиваясь.

Милана замерла. Он знает. Значит, камеры видели. Значит, Клавдия теперь в смертельной опасности. И всё из-за неё.

Она посмотрела на камеру.

— Ты всё видишь, — прошептала она. — И что дальше?

Тишина.

Но через минуту дверь открылась.

Дубровский стоял на пороге. Один. В руках — ничего. В глазах — холодное любопытство.

— Можно? — спросил он, будто у него спрашивать разрешение.

Милана не ответила. Он вошёл, сел в кресло, которое стояло у стены.

— Ты смотрела в камеру сегодня утром, — сказал он. — Долго. Что ты хотела сказать?

— Что я не сдаюсь.

Он усмехнулся.

— Это я уже понял.

— Зачем вы пришли?

— Посмотреть на тебя.

Он подался вперёд, взял её за подбородок, повернул голову, открывая шею. Метка уже заживала, но след остался — багровый, отчётливый.

— Заживает, — сказал он. — Жаль. Такая красивая была.

Милана отдёрнула голову.

— Вы поэтому приходите? Чтобы напомнить, что я ваша?

— А ты разве не моя?

— Я ничья. Я сама по себе.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом вдруг сказал:

— Алина тоже так говорила.

Милана замерла.

— Что?

— Она говорила: «Я сама по себе». А потом поняла, что нет. Никто не сам по себе. Все мы чьи-то. Вопрос только — чьи.

Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной.

— Ты нашла её заколку. Клавдия передала. Думаешь, это знак? Связь? — Он обернулся. — Это просто железка. Алина оставила её, потому что ей было всё равно. Она перестала бороться. И стала пустой.

— Где она?

— Далеко. И близко одновременно. — Он усмехнулся. — Тебе не найти.

— Вы её убили?

— Нет. Я же говорил: она сдалась. Это хуже смерти.

Милана молчала, переваривая.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы ты понимала: у тебя есть выбор. Ты можешь бороться. Можешь сдаться. Можешь ненавидеть меня. Можешь… — Он сделал паузу. — Можешь принять.

— Принять что?

— Что ты здесь. Со мной. И что это не на день, не на месяц. Навсегда.

Слово упало в тишину, как камень в воду.

— Я никогда этого не приму, — тихо сказала Милана.

— Посмотрим.

Он развернулся и вышел.

В городе Анатолий сидел в прокуренной комнате напротив мужчины в потрёпанной куртке.

— Ты уверен, что хочешь туда сунуться? — спросил мужчина, качая головой. — Я там работал. Дом этот знаю. Там охрана, камеры, сигнализация. Один не пройдёшь.

— А с тобой?

— Со мной — дорого.

— Сколько?

Мужчина назвал сумму. Анатолий сжал зубы. У него не было и половины.

— Найду, — сказал он. — Сколько надо, найду.

— Ищи. Но быстро. Девушка твоя, если она там, может не ждать.

Анатолий вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал.

Он найдёт. Во что бы то ни стало.

Вечером Милана сидела на кровати, сжимая заколку. Слова Дубровского не выходили из головы. «Ты можешь принять». Принять клетку? Принять его власть? Принять, что она — вещь?

Она посмотрела на камеру. И впервые за всё время произнесла не шёпотом, а вслух, отчётливо, глядя прямо в чёрный объектив:

— Я не приму. Никогда.

Тишина. Но где-то там, за стеклом, за проводами, за стенами, она знала — он слышит.

Чёрный глаз молчал.

Но в темноте, за стенами, кто-то слышал её голос. И улыбался.