Искупление кровью

Глава 10. Выбор Клавдии

Утро пришло тихое, серое, будто дом затаил дыхание. Милана открыла глаза и первым делом поднесла руку к шее. Пальцы наткнулись на неровную корочку — след вчерашнего укуса. Боль утихла, но под пальцами всё ещё чувствовалось чужое прикосновение.

Она встала, подошла к зеркалу в ванной. Оттуда на неё смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и багровым пятном на шее — чуть ниже уха, там, где билась жилка. След зубов, уже начавший заживать, но всё ещё отчётливый. Она провела по нему пальцем, и память послушно подбросила картинку: темнота подвала, его дыхание, резкая боль.

Милана натянула водолазку повыше, спрятала метку. Но кожей всё равно чувствовала жжение.

Этажом выше Дубровский проснулся за полчаса до будильника. Он всегда просыпался так — организм работал как часы, не требуя лишнего. Он сел на кровати, посмотрел на пустую половину, где уже много лет никто не спал. Потом встал, прошёл в ванную, включил воду.

Через десять минут, чистый и гладко выбритый, в халате, он уже сидел в кресле перед мониторами. Включил камеры. Комната Миланы — пуста. Ванная — дверь приоткрыта, слышен шум воды. Она принимала душ.

Он задержал взгляд на приоткрытой двери, на силуэте, угадываемом за матовым стеклом. Потом резко переключил камеру и уставился на тёмный экран.

— Дмитрий, — нажал он кнопку селектора. — Завтрак через полчаса. И подготовь отчёты за вчера.

— Понял.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Но перед внутренним взором всё ещё стояла дверь в ванную. И её силуэт.

Клавдия принесла завтрак через час. Милана уже сидела на кровати, обхватив колени руками. При виде служанки она подобралась.

Клавдия поставила поднос, и Милана сразу заметила: глаза красные, опухшие, под ними — тени. Руки чуть дрожали, когда она поправляла салфетку.

— Клавдия, — тихо позвала Милана.

Та замерла, не оборачиваясь. Секунду стояла неподвижно, потом медленно повернула голову. В её взгляде было что-то, чего Милана раньше не видела — не страх, не злость. Боль.

— Я не хотела, — прошептала Клавдия, едва шевеля губами, глядя куда-то в сторону камеры. — Он заставил. Сыном угрожал.

Милана молчала. Внутри всё сжалось, но она заставила себя кивнуть.

— Я знаю.

Клавдия выдохнула — будто ждала этих слов. Кивнула и быстро вышла.

Милана осталась одна. Она посмотрела на поднос — еда почти не отличалась от вчерашней. Взяла вилку, заставила себя проглотить кусок. Надо есть. Надо жить. Надо бороться.

Дубровский работал в кабинете. Дмитрий стоял рядом с планшетом, докладывал о сделках, о движении счетов, о планах на неделю. Дубровский слушал вполуха, подписывал бумаги, кивал.

— Леонид Андреевич, — осторожно начал Дмитрий после паузы, — по поводу той девушки…

Дубровский поднял взгляд.

— Что именно?

— Вы стали проводить с ней больше времени. И… — Дмитрий запнулся, подбирая слова, — она явно занимает ваши мысли.

Дубровский усмехнулся.

— Ты наблюдателен, Дмитрий. Это качество я в тебе ценю.

Он кивнул на экран, где Милана сидела с книгой, но не читала — просто смотрела в одну точку.

— Она не сломалась. Даже после подвала. Даже после… всего. Такие не сдаются. И это… завораживает.

Дмитрий позволил себе лёгкое замечание:

— Завораживать может и болото. Только оно затягивает.

Дубровский взглянул на него с холодным любопытством.

— Ты боишься, что я увязну?

— Я боюсь, что вы отвлечётесь. У нас много дел.

— Дела подождут. — Дубровский откинулся в кресле. — А она — нет. В этом её прелесть.

Дмитрий промолчал. Он знал, когда босса лучше не перебивать.

День тянулся бесконечно. Милана перелистывала книгу Алины, вглядываясь в подчёркнутые строки, в заметки на полях. Та, другая, тоже искала ответы. Тоже верила, что можно понять этого человека. И где она теперь?

Мысль о подвале, о пустой кровати, о волосах на подушке кольнула холодом. Алина была. Алина исчезла. Что значит «сдалась и стала пустой»?

Она посмотрела на камеру. Чёрный глаз молчал. Сегодня он не играл со светом, не включал динамик. Просто смотрел.

Это молчание было хуже любого вторжения.

Вечер наступил незаметно. Дубровский ужинал один в огромной столовой. На столе — белая скатерть, хрусталь, серебро. Перед ним — тарелка с идеально приготовленным мясом, бокал тёмного вина.

Он отрезал кусок, положил в рот, прожевал. Вкуса почти не чувствовал.

Взгляд упал на пустой стул напротив. Когда-то здесь сидела Алина. Она умела вести светскую беседу, улыбаться, делать вид, что ей интересно. Но глаза оставались пустыми.

Он перевёл взгляд на монитор, стоящий в углу столовой. Милана ела в своей комнате — ту же еду, что и он. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и жевала без аппетита, глядя в одну точку.

Между ними были метры и этажи. Но почему-то он чувствовал её присутствие острее, чем если бы она сидела напротив.

Дубровский отодвинул тарелку. Аппетит пропал.

Ночью, когда дом затих, Клавдия вернулась.

Дверь открылась без скрипа — она умела двигаться бесшумно. Милана не спала, ждала. Сердце забилось чаще, когда она увидела тёмный силуэт на пороге.

Клавдия подошла к кровати, прижала палец к губам. В темноте её лицо казалось призрачным, но глаза горели решимостью.

Она сунула руку в карман фартука и достала маленькую вещь. Протянула Милане.

Заколка для волос. Старая, потускневшая, дешёвый металл. Милана взяла её, повертела в пальцах.

— Это Алины, — прошептала Клавдия, наклоняясь к самому уху. — Она просила передать, если кто-то придёт. Я не знала, что ты придёшь. Но теперь знаю.

Милана сжала заколку в кулаке. В ней не было силы, не было магии. Просто кусок металла. Но это было единственное, что связывало её с той, другой.

— Где она? — одними губами спросила Милана.

Клавдия покачала головой.

— Не знаю. Его люди увезли. Куда — молчат. Но она жива. Я знаю. Чувствую.

Она схватила Милану за руку, сжала до боли.

— Я не могу больше помогать. Если узнает — убьёт. И сына моего убьёт. Но ты знай: ты не одна. Была та, до тебя. И будет та, после, если…

Она не договорила. Резко развернулась и исчезла в темноте.

Милана осталась сидеть, сжимая заколку. Сердце колотилось где-то в горле.

Она посмотрела на камеру. Чёрный глаз смотрел в ответ.