Искупление кровью

Глава 8. Чужая тень

Утро началось с тишины, но Милана уже не верила в неё. Она открыла глаза и первым делом запустила руку под подушку. Книга была там. Тёплая, будто хранила чьё-то дыхание.

Она села, оглядываясь на камеру. Чёрный глаз смотрел равнодушно. Или нет? Она уже перестала понимать, где заканчивается её паранойя и начинается реальность.

Милана раскрыла книгу на первой странице. Дарственная надпись выцвела, но буквы читались отчётливо: «Алине. Пусть эти строки согревают тебя холодными вечерами. Л.»

Она провела пальцем по чернилам. Л. — Леонид. Значит, он дарил. Значит, было что-то тёплое между ними. Или он просто умеет быть тёплым, когда хочет.

Она перелистнула несколько страниц. В глаза бросились подчёркнутые строки — карандашом, едва заметно. Милана вчиталась:

«Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим...»

Дальше — ещё одна:

«И сердце вновь горит и любит — оттого, что не любить оно не может.»

И ещё, уже на полях, почти стёртая запись: «Он думает, что это про него. А это про то, как хочется верить.»

Милана захлопнула книгу. Сердце колотилось.

Алина была здесь. Алина читала эти же строки. Алина думала о нём — и, кажется, не верила до конца.

Что с ней стало?

Клавдия принесла завтрак через полчаса. Она вошла, поставила поднос, и Милана сразу поняла: что-то изменилось. Служанка не смотрела на неё, двигалась резко, грубо, будто хотела поскорее уйти.

— Клавдия, — тихо позвала Милана.

Та дёрнулась, бросила быстрый взгляд на потолок, потом на Милану. В глазах — страх и злость.

— Молчи, — прошипела она едва слышно. — Не лезь ко мне больше. Ты не знаешь, на что он способен.

— Что случилось? Он говорил с вами?

Клавдия сжала губы, отвернулась. Но у двери замерла на секунду и бросила через плечо:

— Если хочешь выжить — не доверяй никому. Даже мне. Особенно мне.

Дверь закрылась.

Милана осталась одна. Холодок пробежал по спине.

Он надавил на Клавдию. И теперь та предупреждает — но предупреждение звучит как приговор.

В городе Анатолий сидел в обшарпанном кресле у знакомого, который когда-то помогал ему с базами. Перед ним на столе лежала карта — посёлок «Сосновый бор» был обведён красным.

— Ты дурак, Толя, — сказал знакомый, качая головой. — Туда соваться — самоубийство. Там охрана, камеры, собаки. И люди серьёзные.

— У меня нет выбора, — Анатолий сжал кулаки. — Она там.

— Даже если там — что ты сделаешь? В окно постучишь?

Анатолий молчал. Он и сам не знал. Но внутри горело одно: он должен быть рядом. Хотя бы увидеть этот дом. Хотя бы знать, где она.

Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом и кровью от свежих ссадин. Он поймал машину и назвал адрес посёлка.

День тянулся бесконечно. Милана перечитала книгу почти всю, вглядываясь в каждую пометку. Алина была умной. Ироничной. Она подчёркивала строки о любви и тут же писала на полях: «Сказки», «Не верю», «Опять врёт себе».

Кто ей врал? Дубровский? Или она сама?

Ближе к вечеру дверь открылась. На пороге стоял не Дубровский — Дмитрий.

— Вас ждут к ужину, — сказал он ровно. — Пройдёмте.

Милана замерла. Ужин? С ним?

— Я могу отказаться?

— Не советую.

Она встала, одёрнула свитер, сунула руки в карманы. Расчёска всё ещё была там — маленькое, почти бесполезное оружие, но хоть что-то.

Дмитрий провёл её длинным коридором, потом вниз по лестнице, мимо холла с колоннами, в другую часть дома, где она ещё не была. Здесь всё было иначе — темнее, тяжелее, стариннее. Картины в массивных рамах, тёмное дерево, приглушённый свет.

Они остановились у двустворчатой двери. Дмитрий распахнул её и жестом пригласил войти.

Столовая поражала. Огромный стол, накрытый на двоих, хрусталь, свечи, тяжёлые портьеры на окнах. В углу тихо играла музыка — что-то классическое, тягучее.

Дубровский стоял у камина. На нём был тёмный костюм, безупречный, как всегда. В руке — бокал с тёмной жидкостью.

Он обернулся, и Милана перехватила его взгляд. В нём не было холода. Был интерес. Почти… тепло.

— Проходи, — сказал он. — Садись.

Милана села на край стула, готовая вскочить в любой момент. Дубровский занял место напротив. Между ними — свечи, цветы, тарелки с едой, от которой пахло так, что сводило желудок.

— Ты не ела нормально с тех пор, как здесь, — сказал он. — Сегодня поешь.

— Это приказ?

— Это забота.

Она усмехнулась, не сдержавшись. Он поднял бровь.

— Что-то смешное?

— Забота. От человека, который держит меня в клетке.

— Клетки бывают разные, — он отпил из бокала. — Некоторые хуже этой.

— Например?

— Например, те, где ты одна, и никто не смотрит на тебя.

Милана замерла. Он смотрел на неё в упор, и в его глазах было что-то, от чего по коже побежали мурашки.

— Вы поэтому меня держите? Чтобы смотреть?

— Я держу тебя, потому что ты ошибка. А ошибки надо исправлять.

— И как вы собираетесь меня исправлять?

Он не ответил. Просто кивнул на тарелку:

— Ешь.

Она послушалась — отчасти потому, что действительно хотела есть, отчасти чтобы выиграть время. Еда была изысканной, но кусок в горло не лез.

— Ты читаешь, — сказал он после паузы. — Книги, которые я принёс. Это хорошо.

— Я нашла одну, которую вы не приносили, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

Он замер. Бокал застыл в воздухе.

— Что?

— Книгу. Стихи. С дарственной надписью. — Милана смотрела ему в глаза, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Там написано: «Алине».

Тишина стала плотной, как вата.

Дубровский не двигался. Секунда. Две. Три.

А потом она увидела. Это было неуловимо — чуть дрогнули пальцы, сжимающие бокал, на скулах заходили желваки, дыхание стало глубже, шумнее. Его глаза — всегда холодные, пустые — вдруг наполнились чем-то живым. Тёмным. Опасным.

— Где она? — спросил он. Голос был ровным, но под ним угадывалось напряжение, как под тонким льдом — бурное течение.

— У меня.

— Принеси.

— Зачем? Это память?

Он встал. Резко, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белой скатерти, как кровь.

Милана вжалась в стул, но не отвела взгляда. Он подошёл к ней, навис, и она почувствовала его запах — древесный, терпкий, и под ним что-то горячее, звериное.

— Не смей говорить о ней, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Ты ничего не знаешь.