Страница 61 из 83
Я протянула ему браслет.
Он взял его медленно.
Очень медленно.
Лицо его не изменилось сразу. Только пальцы побелели.
— Это не она, — сказал он.
Саломе тихо произнесла:
— Она.
— Нет.
В голосе Тариэла впервые не было силы.
Только отрицание.
— Она не была здесь ребёнком. Она бы сказала.
— Ей стёрли раннюю память, — ответила Саломе. — Как многим. Нана Гвелеси была одним из первых успешных детей, чья душа не сломалась после вмешательства.
Тариэл смотрел на браслет.
На имя.
На возраст.
На слово «видящая».
Я видела, как новая правда ломает уже старую рану. Он всю жизнь думал, что потерял любимую из-за её дара. А теперь выяснялось: её дар был не случайностью. Её с самого начала сделали частью этой системы.
— Она расследовала собственное происхождение, — прошептал он.
Саломе кивнула.
— И почти узнала.
Тариэл закрыл глаза.
Я подошла ближе.
Не коснулась.
После нашей ссоры, после его ревности, после Наны между нами всё ещё было хрупко. Но сейчас я поняла: иногда не нужно спрашивать разрешения на сочувствие. Нужно просто стоять рядом и не отводить взгляд.
— Тариэл…
— Не надо.
Но голос не был злым.
Он прижал браслет к ладони так, будто тот мог исчезнуть.
— Я думал, не успел её спасти в конце. А я не знал, что она нуждалась в спасении с самого начала.
Эти слова были такими тихими, что, возможно, услышала только я.
И вода.
— Ты не мог знать.
Он открыл глаза.
— Это не утешает.
— Знаю.
На этот раз он посмотрел на меня иначе.
Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.
Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.
Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.
— Это мой дядя.
Тариэл медленно повернулся.
— Чёрная печать?
— Да.
Леван показал нам нижнюю часть документа.
Чёрный знак с красной искрой.
Рядом — сухая, аккуратная подпись.
«Гиорги Арагвели».
Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.
— Он воспитывал меня после смерти родителей.
— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.
Леван не ответил.
Но лицо его стало каменным.
— Учил меня, что род выше личной боли.
Я горько усмехнулась.
— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.
Леван посмотрел на меня.
— Да.
Одно слово.
Без защиты.
Без спора.
И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.
Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.
Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.
Саломе подошла ко мне.
— Мать гнезда.
Я вздрогнула от этого обращения.
— Не называйте меня так.
— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.
Я бросила на него взгляд.
Он почти улыбнулся.
Почти.
И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.
Саломе продолжила:
— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.
— Перед источниками? — переспросила я.
— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.
Леван резко поднял голову.
— Это может разрушить Совет.
— Да, — сказала Саломе.
Тариэл посмотрел на меня.
— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?
Я коснулась новой метки.
Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.
Темур.
Мариам.
Лука.
И десятки других.
Те, кто были живы.
Те, кто умерли.
Те, кого ещё можно было найти.
Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.
В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.
Теперь меня выбирали мёртвые дети.
Живые дети.
Дома.
Источники.
И это было не счастье.
Это была ответственность, от которой хотелось упасть на колени и сказать: найдите кого-то сильнее.
Но сильнее рядом не было.
Только я.
Тамара.
Арина.
Обе.
— Я не понесу это Совету как просьбу, — сказала я.
Голос сначала дрогнул, но потом окреп.
Леван посмотрел на меня.
— Что ты хочешь сделать?
— Вернуться в столицу.
— Это я и предлагал.
— Нет, Леван. Вы хотели предъявить доказательства, чтобы Совет решил, что с ними делать. Я еду не просить справедливости.
Тариэл чуть склонил голову.
— А что?
Я посмотрела на документы, на браслеты, на одеяло Луки.
— Предъявить правду так, чтобы они не смогли закрыть глаза.
Леван медленно произнёс:
— Для этого нужно попасть в зал признания наследника.
— Кетеван родит там?
— Если роды начались, её приведут туда. Совет заставит меня признать ребёнка немедленно.
— Тогда мы войдём до признания.
Тариэл усмехнулся.
— С детьми? Духами? Документами? Очень тихий визит.
— Я не собираюсь быть тихой.
Он посмотрел на меня — и в его глазах впервые за долгое время не было страха за меня, замаскированного злостью.
Там было что-то опаснее.
Вера.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду рядом, когда ты решишь сделать глупость исторического масштаба.
Леван поднял взгляд.
— И я.
Тариэл резко посмотрел на него.
— Ты будешь перед ней, если Совет ударит.
Леван ответил спокойно:
— Буду.
— Не ради искупления.
— Ради правды.
Тариэл хотел сказать что-то язвительное, но промолчал.
Я смотрела на них обоих и вдруг поняла: впервые они не спорили о том, кто имеет право на меня.
Они говорили о том, кто примет удар.
Это было уже не победой.
Но началом.
Саломе подняла руки.