Страница 60 из 83
Глава 22 Мать гнезда
Глава 22 Мать гнезда
Лука закричал далеко.
В Шавцихе.
Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.
Крик был не просто болью.
Зовом.
Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей — огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов — всё ещё стоял передо мной на одном колене.
— Признана, — повторил он голосами сотен детей. — Мать украденного наследника.
— Нет, — выдохнул Леван.
Это слово вырвалось у него не как спор.
Как боль.
Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.
Беспомощность.
Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.
А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.
Я хотела пожалеть его.
И не смогла.
Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».
Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.
— Что значит «Мать украденного наследника»? — спросил он.
Защитник медленно поднялся.
Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели — тонко, детскими голосами.
— Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.
— Загадками потом, — сказал Тариэл. — Мальчик кричит сейчас.
Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.
— Лука почувствовал признание.
— Ему больно?
— Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.
Я прижала одеяло к груди.
Где-то внутри меня появилась новая нить.
Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.
Тонкая.
Тёплая.
Детская.
Она тянулась сквозь воду, горы и дождь — к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.
Я закрыла глаза.
— Лука.
Имя ушло по нити.
Я почувствовала его ответ — не словом. Маленьким толчком страха.
«Здесь».
Я едва не упала.
Тариэл подхватил меня под локоть.
— Тамара.
— Я слышу его.
Леван резко шагнул ближе.
— Что с ним?
Я открыла глаза.
— Он жив. Напуган. Но жив.
Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.
И это снова было больно.
Потому что он правда боялся за Луку.
Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.
— Мы должны вернуться, — сказал Леван. — Немедленно.
— Да, — ответила я.
Тариэл резко повернул голову.
— Сначала документы.
— Лука кричит.
— И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.
Я замерла.
Он был прав.
Ненавистно, жестоко, но прав.
Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.
— Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория — первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.
Леван сжал кулаки.
— Я сам предъявлю это Совету.
Тариэл рассмеялся.
Коротко. Зло.
— Ты всё ещё думаешь, что Совет — судья?
— У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…
— У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.
Леван резко повернулся к нему.
— И что ты предлагаешь? Прятаться?
— Нет. Готовиться.
— Пока Кетеван родит сосуд?
Вода за стенами ударила сильнее.
Саломе подняла голову.
— Она уже близко.
Мы все замолчали.
— Что? — спросила я.
Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.
— Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок — не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.
— Все? — тихо спросил Леван.
Саломе повернулась к нему.
— Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.
Мне стало холодно.
— Значит, Кетеван тоже почувствует?
— Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.
Тариэл выругался.
— Преждевременные роды.
Леван побледнел.
Я посмотрела на него.
Вот она, новая жестокость.
Кетеван была врагом. Она пришла к Тамаре ночью. Участвовала в ритуале. Приказала убить Луку. Украла чужую жизнь, чужого мужа, чужой дом.
Но сейчас где-то в столице в её теле шевелилось нечто, что, возможно, тоже было сделано из украденной крови.
И я не знала, где заканчивается вина женщины и начинается клетка, в которой её вырастили.
Это бесило.
Хотелось простого мира: злодейка — значит, пусть горит. Но простые миры существуют только в сказках, которые рассказывают детям, чтобы они не спрашивали, почему взрослые так часто становятся чудовищами из страха.
— Нам нужны все списки, — сказала я.
Тариэл кивнул.
— Заберём пластины и свитки. Саломе, что можно вынести?
Дух подняла руку.
Шкафы вдоль стены раскрылись один за другим. Металлические пластины выдвигались, складывались в аккуратные стопки. Документы, свитки, детские браслеты с выгравированными именами, печати, маленькие деревянные таблички.
Слишком много.
Слишком много детей.
Метка на моей руке болела от каждого имени.
Я подошла к одной полке.
На ней лежали браслеты.
Крошечные.
Для младенцев.
Я взяла один.
«Саломе. Две недели. Род неизвестен».
Другой.
«Мате. Смешанная кровь. Не закреплён».
Третий.
«Нана. Видящая трещины».
Я застыла.
Тариэл резко обернулся, будто почувствовал.
— Что?