Страница 52 из 83
Глава 19 Ребенок Тамары
Глава 19 Ребенок Тамары
— Ребёнка у неё забрали.
Леван услышал эти слова.
Услышал — и сначала ничего не понял.
Комната лекаря Иосеба Мгеладзе вдруг стала слишком маленькой. Низкий потолок, запах полыни, плесени и дешёвого вина, разбитая чашка на полу, дрожащие пальцы старика на краю стола — всё это существовало отдельно. Где-то далеко. Как будто мир сдвинулся на шаг в сторону, а Леван остался стоять там, где под ногами больше не было земли.
— Повтори, — сказал он.
Голос оказался чужим.
Лекарь поднял на него глаза. В них было не раскаяние даже — усталость человека, которого давно раздавило собственное молчание.
— Ваша жена была беременна, князь.
Леван медленно вдохнул.
Нет.
Тамара не могла быть беременна.
Ему говорили: её кровь пуста. Источник слаб. Тело не удержит наследника. Совет подтверждал. Лекари подписывали. Кетеван плакала у него на груди, говоря, что не хотела становиться причиной чужой боли, но судьба драконьих родов сильнее женских обид.
Тамара молчала.
И он счёл её молчание согласием.
Как удобно.
Как чудовищно удобно.
— Когда? — спросил он.
Иосеб закрыл лицо руками.
— Почти два года назад.
Два года.
Леван вспомнил тот год.
Тамара тогда стала тише обычного. Бледнела по утрам. Меньше выходила к ужинам. Однажды в зале приёма чуть не упала, и его мать сказала: «Орбелиани всегда умели делать из слабости представление». Он велел лекарям смотреть за ней.
Велел.
И ушёл на Совет.
— Мне сказали, у неё был магический срыв, — произнёс он. — Что она сама повредила источник, пытаясь призвать силу Шавцихе.
Иосеб болезненно усмехнулся.
— Так было написано в заключении.
— Которое ты подписал.
— Да.
Леван шагнул к нему.
Старик даже не отпрянул.
— Почему она не сказала мне?
Иосеб посмотрел на него с таким выражением, что Леван почти пожалел о вопросе.
— Князь, вы правда хотите, чтобы я ответил?
Тишина.
За окном лечебницы кричала птица. Внизу кто-то хлопнул дверью. Обычная жизнь продолжалась — наглая, спокойная, не знающая, что здесь, под низкой крышей, мужчина впервые по-настоящему понимает, сколько раз его жена могла умереть рядом с ним, пока он называл это усталостью.
— Да, — сказал Леван.
— Она пыталась.
Слова вошли медленно.
Не ножом.
Нож хотя бы резал сразу.
Это было хуже: как яд, который наконец дошёл до сердца.
— Она приходила ко мне после, — продолжил Иосеб. — Уже слабая. С лихорадкой. Она спрашивала, жив ли ребёнок. Я сказал, что не знаю.
— А ты знал?
— Нет.
Леван схватил его за ворот.
Стул упал.
— Не лги.
— Не знаю! — закричал старик. — Клянусь всеми источниками, не знаю! Я видел только кровь. Видел, что ребёнок родился не мёртвым. Слишком рано, слишком слабым, но живым. Потом меня вывели. Когда вернули, комнаты уже вымыли.
Леван отпустил его так резко, что лекарь ударился о стену.
— Кто вывел?
Иосеб закашлялся.
— Люди Совета. Один был с печатью Мтиулури. Второй… второй с чёрным перстнем.
Леван застыл.
— Какой перстень?
— Чёрный камень. Внутри будто красная искра.
Кровь в жилах стала льдом.
Он уже слышал о таком.
Не от Тамары. Нет. От Марты. От Темура. От воспоминаний, которые никто не произносил до конца. Мужчина в тени. Голос. Перстень.
— Имя.
— Я не знаю имени.
— Думай.
— Я не видел лица!
Леван развернулся и ударил кулаком в стену.
Дерево треснуло.
Иосеб всхлипнул.
Леван стоял, упираясь рукой в расколотую балку, и впервые за много лет не мог собрать себя обратно в князя. В главу рода. В дракона. В мужчину, привыкшего приказывать боли замолчать.
Потому что боль не молчала.
Она говорила голосом Тамары.
«Ты всегда говоришь завтра».
Он закрыл глаза.
Завтра.
Когда она просила поговорить.
Завтра.
Когда стояла в коридоре бледная, с руками, прижатыми к животу.
Завтра.
Когда, возможно, уже знала, что носит его ребёнка.
А он выбирал Совет, род, долг, Кетеван, удобные заключения, красивую ложь. И теперь где-то в этом мире мог жить ребёнок Тамары. Его ребёнок. Или мог умереть, не получив даже имени.
— Где искать? — спросил он.
Иосеб сглотнул.
— Она сама могла оставить след. Княгиня Тамара была умнее, чем думали. После… после случившегося она несколько дней не помнила многое, но одну фразу повторяла постоянно.
— Какую?
Лекарь прошептал:
— «Вода не отдаёт то, что дом спрятал».
В Шавцихе дождь начался после полудня.
Не сильный. Тонкий, холодный, настойчивый. Он стекал по чёрным стенам крепости, смывал копоть после пожара, собирался в трещинах двора и тихо звенел в пробудившемся фонтане. Дом слушал дождь с таким вниманием, словно каждая капля приносила новость из прошлого.
Я сидела в комнате Тамары над дневниками.
После ссоры с Тариэлом хотелось спрятаться.
Глупо, конечно. В Шавцихе не спрячешься по-настоящему: стены слышат, пол помнит, двери скрипят с таким видом, будто осуждают. Но восточная башня хотя бы не задавала вопросов вслух.
Передо мной лежали тетради Тамары. Часть я уже читала. Часть нашла только утром — за тайной панелью в ножке письменного стола. Шавцихе сама подсказала: долгим, нетерпеливым стуком в дереве, пока я не сообразила провести пальцами по резному узору.
Теперь на столе было семь тонких дневников.
И один — перевязанный синей лентой.
Я не сразу решилась открыть его.
Не потому что боялась тайн. После Совета, источника, яда, пожара и ссоры с умирающим драконом страх перед чернилами казался роскошью.
Но синий цвет…
Слишком похож на ту печать, о которой говорил Темур. На отчёт лекаря. На то, что Тамара успела бросить в фонтан перед тем, как Кетеван выжгла её из собственной жизни.
Я коснулась ленты.
Шавцихе тихо вздохнула.
— Это важно? — спросила я.
Дом ответил каплей воды внизу.
Да.
Я развязала ленту.
На первой странице не было даты.
Только одна строчка:
«Если я забуду — пусть дом помнит».
У меня похолодели пальцы.
Я начала читать.