Страница 53 из 83
«Сегодня я поняла, почему женщины в нашем мире так часто молчат. Не потому что им нечего сказать. Потому что правду нужно не только произнести — её должен кто-то принять. А если рядом нет никого, кто готов принять, правда возвращается внутрь и начинает гнить».
Я закрыла глаза.
Тамара.
Тихая, покорная, удобная Тамара, которую все считали слабой.
Как же много в ней было невысказанного огня.
Я читала дальше.
Записи шли неровно. Где-то — сухие факты: даты, имена лекарей, странные изменения в источнике. Где-то — обрывки боли.
«Я не сказала Левану сегодня. Он был уставший. Рядом сидел его дядя. Они говорили о северной границе. Я вошла, и оба замолчали. Почему я каждый раз чувствую себя просьбой, которая мешает важным делам?»
Дядя.
Я задержалась на слове.
В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?
Я перелистнула.
«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»
Сердце начало биться чаще.
Нет.
Не может быть.
Я перевернула ещё страницу.
Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.
«Я беременна».
Всего два слова.
И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.
Я сидела неподвижно.
Ни слёз. Ни крика.
Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.
Тамара была беременна.
Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.
Она сама знала.
Она писала это своей рукой.
Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.
— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.
Дальше записи стали короче.
«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».
«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».
«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».
«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».
На этой странице бумага была испещрена одной фразой.
Десятки раз.
Я хотела.
И ни разу — я смогла.
Меня начало трясти.
Не от того, что Тамара молчала.
А от того, что я понимала её слишком хорошо.
Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?
Потом.
Завтра.
Когда будет удобнее.
Когда не будет гостей.
Когда он будет добрее.
Когда я стану смелее.
А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.
Ребёнка.
Я раскрыла следующую страницу.
«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».
Ещё страница.
«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».
Я резко встала.
Стул упал.
Шавцихе вздрогнула.
— Что значит за стеной?
Дом не ответил.
Только дождь усилился.
Я снова наклонилась к дневнику.
«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»
Я зажала рот рукой.
Нет.
Нет.
Нет.
«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».
Под водой.
Я схватила дневник и бросилась к двери.
В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.
Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.
— Я тоже рад тебя видеть.
— Тариэл.
Он посмотрел на дневник в моих руках.
Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.
— Что ты нашла?
Я не хотела плакать.
Правда.
Но голос всё равно сорвался.
— У Тамары был ребёнок.
Его лицо изменилось.
— Ты уверена?
Я протянула дневник.
Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:
— Прости.
Одно слово.
Не за себя.
Не вместо Левана.
Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.
И именно поэтому у меня защипало глаза.
— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.
Тариэл отвёл взгляд.
— Я редко бываю добрым. Можешь не привыкать.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы помолчали.
Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.
— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.
Тариэл резко поднял глаза.
— Под водой?
— Да.
— В дневнике есть место?
— Пока нет. Но дом знает.
Шавцихе ответила глухим стоном.
Не здесь.
Не в башне.
Внизу.
В зале очага.
Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.
У очага сидела Мариам.
Одна.
Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.
— Мариам? — позвала я.
Она не ответила.
Рука двигалась сама.
Уголь скрипел по камню.
Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.
Тариэл застыл.
— Нет, — сказал он.
Я повернулась к нему.
— Ты знаешь это место?
Он не ответил.