Страница 72 из 89
Собрала все записки, как величайшее сокровище, в стопку и положила обратно. Привстала на локте. Слышно, как похрапывает Вартислав внизу на оттоманке. Краузе вчера ушел, поцеловав ей руку, покосившись на заснувшего княжича и неуловимо вздохнув. А камелии и легкость на душе остались. Неужели можно сказать, что жизнь налаживается, несмотря на все бандитские приключения, что выпали на их долю?..
Тихонько выскользнула из-под одеяла, босиком на остывшие доски пола. Подхватила платок, что сох у все еще теплой каминной трубы. Хорошо как накинуть на плечи! Протянула пятки к трубе. Угли, должно быть, еще не слишком остыли, можно расшевелить. И сварганить завтрак…
Представь себе, Машуля, ты в девятнадцатом веке, у тебя есть своя лавка, ты умеешь растапливать очаг и уже вдруг представляешь, с чего начать свой день! А еще… у тебя в доме спит мужчина, о котором ты бы побоялась мечтать. Хотя и гусь хрустальный, да… тот еще, но какой же милый и лапочка…
В дверь немилосердно застучали. Ах! Разбудят ведь Варта, а он раненый! Стрелой рванула по лестнице и вот уже спрашивает:
— Кто там?
— Журналистка учить шоколаду пришла!
— Кто? — сонно донеслось с оттоманки: разбитый Варт пытался сесть, но получалось плохо.
Ой, он ведь не одет до конца… Точнее, совсем. Одежду она стирала и сушила наверху, а он все еще в одеялке…
— Подожди, — крикнула в щель Маша и понеслась обратно наверх, шипя ему по дороге: — Тебе одеться надо! Жаклин пришла. Встать сможешь?
Варт выпучил глаза, подорвался, как здоровый, полез за нею следом.
— Впусти ее, я сам… управлюсь.
По дороге поймал ее за талию каким-то чудом, пусть и едва не упал на колено. Чмокнул в щеку, будто это обычный жест. Посмотрел долго-долго и тепло-тепло. Куда-то в почки.
— Guten Morgen.
Улыбнулся.
Маша расцвела на месте, и время куда-то выпало из кармана.
— Мне так не хватает этого «доброе утро» в польском. По-русски мы тоже так говорим: «Доброе утро».
И тоже привстала на цыпочки, поцеловала его, хихикнула и отбежала в сторону двери. Зашептала:
— Одевайся, завтракать будем… Ромео.
Виадрус.
Белобрысого парня он подкарауливал методично. Лавируя между барж и лодок, разламывая льдины руками. Тот должен был где-то прятаться. Убийство лиходею не удалось, но он-то о том не знает. Перво дело должен сидеть тише воды, ниже травы.
И к вечеру свезло — ведь этих двуногих попробуй на суше подлови?..
Ничего не подозревающий дохляк поздно вечером возвращался из «Черного якоря» через мост, в город. И это было его роковой ошибкой. Пошатывался — явно принял на грудь. Вокруг ни души, так что Виадрус осмелел, высунулся из воды по самое не хочу.
— Эй, смертный!
— А?.. — вздрогнул убивец, поскользнулся и… потерял равновесие, как все двуногие.
Ну, а Виадрус, ничтоже сумяшеся, подтолкнул и так хиленький мост силою своей удалою, божественною. Тут уж утопленничек и хлюпнулся-то в воду студеную.
А потому как нечего на его питомцев лапы свои подымать, и крюки всякие.
— А! — заорал белобрысый теперь совсем иначе, да зажал Виадрус ему зеленой перепонкой рот, на льдину выкинул, с ветерком прокатил из порта подальше. Потолковать.
Приглушенное «А-а!» убивца приобретало новые и новые оттенки. Виадрус даже губу нижнюю закусил — во как он страшен и могуч! Не Перкунас, но тоже кой-чего-то и можем. И вовсе — одерцам его бояться следует. Узнать и чтить, как следует.
А не зеленью подкильной при всяком случае величать и перекрещиваться.
— Как звать? — свел брови Виадрус, льдину с утопленником встряхивая.
— Пе… Петр.
Трясется, аки желе из шуги. Чу, молодой совсем…
— Тебе годков-то сколько, Петр?
— Се… семнадцать…
— Ай-ай-ай, — покачал Виадрус головою своей водорослевой, — и не стыдно тебе людей убивать, Петр годков семнадцати?
Петруша затрясся уж совсем. Так, что того гляди — с льдины свалится.
— А ты… почем знаешь?..
— Видел. Божество я речное, Одры хозяин. Виадрусом звать. Не слыхивал?
— Неа…
Как все запущено, в каждом веке! Людишки себе свое живут, а вширь да вглубь — не любопытствуют! Виадрус встряхнул льдину, а Петр закаменел, побелел весь.
— Но… что прикажешь… ик! — Виадрус, сделаю! Вот те крест!
И вправду ж, перекрестился.
— Все? — прищурился Виадрус.
— Как на духу говорю!
— Ладно… — лениво плеснул хвостом и поглядел в сторону замка Померанского, что виднелся далече. — Пойдешь ты сейчас в полицию, Петр. И все как на духу — им расскажешь.
— Дык я…
— Не про того, кого ты умертвить пытался — его я спас. А про то, что Борода возит такое, и как оно все работает.
— Да я не знаю ничего!
— А бежал почему?
Петр попытался рукою поймать пляшущую в ужасе челюсть.
— Просто в грузе том… не только какао было… Я припрятал кое-чего, случайно вышло…
— Случайно?
Ах, как интересно! Просто сердце замирает! Виадрус облокотился о край льдины, снова хвостом плеснул, и задрожал Петр пуще прежнего.
— Ну, не случайно… но «Черному якорю» нитроглицерин нужен, понимаете⁈. А Борода ж не только какао вез, а и это добро. И не присылал никого, долго слишком, меня взять могли… Аринка и давай меня точить, что она-де хочет попробовать шоколад сварить, да за бесплатно будет, а остальное зажарит, смелет, продаст… Лавка появилась странная, новая в старом городе. «Грифонъ». Русская барышня верховодит, ее обмануть — делов-то…
Во-на как! Виадрус прыснул.
— Поверь, с той барешнею русской делов-то как раз лучше не иметь. Но ты вляпался, да?
— Нет, я Аринке говорил «потерпи чуток», — охотно исповедывался Петр, — но она про нитроглицерин и не знала. Ампулы я к себе перетащил, в карманах, по одной… Верфи нужна твердая рука, железное слово! — так и сжал мальчишка кулак, веря во всю ерунду, им говоримую.
— А тебя чего верфь-то волнует? Работаешь там?
Петр потупился.
— Я с лошадьми, а там Лина… Не на верфи, на фабрике. Но мы про верфь говорим!
Ох, всюду дела любовные.
— Значит, так, — решил Виадрус. — Идешь сейчас в полицию и все им рассказываешь.
— Да как я пойду-то?.. До города далеко.
— А за это не переживай, Петруша, доставлю.
— Я Лину предавать не стану! Она доверяет мне!
— А и не предавай. Но негоже девице — да с нитроглицерином.
— Я за права для женщин!
Да, да, эпоха у них такая… А потом получаются всякие Маши Ветровы и неустойки им плати…