Страница 52 из 89
Глава 22 Не бойся, я прикрою
Темноты боятся скелеты в шкафу,
Рвётся от нагрузки всемирная сеть.
Нам двоим достался один парашют:
Значит, прыгнем вместе и будем лететь.
Би-2. Лайки.
Вартислав.
— Вернуть в камеру? — Адлер даже расхохотался. — Так быстро передумал, Ветров?
Вартислав поиграл бровями насмешливо. Пилюли антипирина сделали свою работу — хоть что-то хорошее в этом веке, вроде Марииного порошка — и боли его больше не донимали. Настроение сделалось бодрое и даже азартное.
— А вам удалось получить от Бороды хоть какие сведения?
Комиссар помрачнел. Поводил карандашом по узору пустой пепельницы. Все, как Вартислав предсказывал. Купец купца видит издалека. Невыгодно сдавать информацию тому, кто все, что может — кулаками махать.
— Значит, хочешь внедриться как свой?
— Есть у меня зацепка, — Вартислав стащил китель через голову и бросил на стул. Разлохматил волосы. Сунулся в шкаф, где сложил свои старые вещи. — Верните Бороду в общую камеру часа через два-три. А ближе у концу… службы заберите меня на допрос. Да вышлите кого погрубее. И… — он заглянул в то самое зеркало, перед которым прихорашивалась Жаклин, — ударьте меня пару раз по лицу, что ли.
Адлер покачал головой.
— Отчаянный ты, Ветров. Неужто какао того стоит?
— Какао — приятный довесок к главной цели. Я лишь не хочу ходить по улицам, оглядываясь.
— Но ты и так теперь будешь ходить по улицам, оглядываясь. Теперь ты из полиции. Потенциально ненавистный горожанам член общества. Знаешь, сколько в городе бунтовщиков?
— С этим уж разберусь как-нибудь.
Достаточно, чтобы Мария могла. Бог мой, он и вправду думает о ней как о сестре. Только о кровных заботятся, не щадя собственного живота.
— И контрабандистов всем одним махом не выкорчуешь.
Варт упрямо стиснул зубы.
— Вы меня отговариваете, комиссар?
— Господь сохрани. Ты переоденься, а потом тебя раскрасим… для правдоподобия.
Варт кивнул, а Адлер пробормотал:
— Идейный ишь какой…
Маша.
Фрау Фрунзе — конечно, золотой человек. Без лишних слов — вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело — поставила кипятить воду.
Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила — приказала всю одежду снять прям сейчас — жестов, не терпящих возражений, было достаточно — до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.
Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.
Тогда и лицо посмотрела, и тряпочкой попромакивала, и мазью легонько покасалась, и ребра перебинтовала, дала новую сорочку — большую безразмерно — и какой-то пахучий халат завернуться, волосы замотала в полотенце…
Маша никогда бы не согласилась дать кому-то ее мыть. Это унизительно, это неприлично, так нельзя, но сейчас… почему-то она себя так не чувствовала.
Фоау Фрунзе состряпала между делом кашу вариться на чугунной квадратной печке и усадила за стол. Поставила пить чай и есть кашу.
И второй глаз неожиданно увидел лучик света. Даже раньше, чем предрекал Вартислав. Маша зачерпнула ложку вкуснющей горячей пшенной каши на сливках, проглотила и… расплакалась.
Фрау ее обняла, погладила по спине… Что-то приговаривая и напевая, как делал Варт в лавке… Маша обняла фрау в ответ.
— Danke, frau Frunze… danke… schon…
Она говорила неправильно, ужасно неправильно. И непростительно мало. Но фрау не обиделась. Отстранила ее легонько, взяла щеки в ладони. У нее была сморщенная обветренная кожа, некрасивые черты лица — слишком броские, и глазки маленькие, с выцветшими ресницами, а нос картошкой. Редкие почти совсем седые волосы скручены в узел на затылке, так туго, что виски перекашиваюся. Да и все сама по себе — нескладная, прямо-таки квадратно-круглая. Но во взгляде ее лучилось тепло, добро, и этого внутреннего света души было достаточно, чтобы посчитать ее самой красивой на свете фрау Фрунзе.
— Alles wird gut, Marie, — сказала женщина ласково. — Alles wird gut.
И легонько поцеловала ее в лоб, как дочку. А после показала на кровать за приоткрытой дверью — не Краузе, а ее собственную, как мило! — и вернулась в ванную, прибирать.
Вартислав.
Будь благословен тот, кто изобрел конные трамваи. После службы и не первой бессонной ночи он бы просто не долез до Фалькен штрассе. Болело все, в камере тоже силами помериться пришлось.
Проезд стоил всего три пфеннига, так что торговаться он не стал. Отвесил денег усачу в сером теплом кителе и забрался по лесенке в салон. Уселся у окна, подпирая рукой так и съезжающую голову. Комиссар Адлер сказал выходить у Брандебургских ворот. Их-то уж он не проворонит…
На прочих пассажиров и то, как изменилось все, где прежде была стена и лес, а теперь кони тянут вагончик по рельсам, ему было плевать. Спать. Где угодно — хоть на полу во дворе, кабинете, камере, между крыс и вонючих мужиков.
Но прежде он должен увидеть Марию. Это будто правильно просто… Возвращаться домой спать, даже если на несколько часов, а не куда-то на пол во дворе, где и не знает никто — это правильно, где горит огонь, и она рассказывает очередную чудную сказку…
Кони заржали, что-то дернуло, и шею ему тоже дернуло. Кажется, Варт успел задремать.
Зато он узнал многое. Правильно забросил крючок для начала.