Страница 25 из 89
Штеттин вечерел. Честно — Фалькен штрассе, она же будущая улица Польской армии (ересь какая! выходит, Щецин Польше почитай и не принадлежал, а… Ягелло теперь на купюрах печатают, как родного…) — выглядела божественно. Высокие дома — не отреставрированные, а едва возведенные, еще не все. Квартирные и виллы для зажиточных семей со слугами. В такой вот комнатке слуг она и жила один месяц — снимала…
Широкая аллея, все эти пилястры и баллюстрады, витые перила балконов, цветная штукатурка пастельных тонов, которую и сгущающиеся сумерки не скрывали. Дымящие трубы каминов, теплые квадраты окон, прогуливающиеся прохожие от лавки до лавки. Дамы придерживают платья, и она тоже может так…
Маша с наслаждением приподнимала свою юбку на каждый шаг, с самой витой лестницы из квартиры Краузе. С Вартом она не разговаривала — было стыдно за брошь (она ведь заметила тогда, в подвале, что там птичья голова — грифон Грифичей как он есть, дурья Машулина башка) и стыдно за то, что этот стыд не мешал ей пьянеть от счастья. Просто Маша привыкла, что столь незамутненные моменты предугадать невозможно, а потому и профукивать несправедливо. Никогда не знаешь, пришел ли он надолго и когда повторится.
Она бы и снежком запустила или в Варта или даже в Краузе, но один дулся и вообще она как бы виновата, а другой влюблен и добр, и потому лишнее расположение, даже в виде снаряда в спину — лишнее.
Так что она никого не трогала, тихонько радовалась юбке и подставляла ладонь под кружащиеся снежинки, еле сдерживаясь, чтобы не закружиться под фонарями. Газовыми, судя по тому, что их зажигали фонарщики в цилиндрах и черных плащах. Шок. И кина не надо…
А в ее Польше только пару лет назад провели кампанию по ликвидации каминов. А ведь раньше реально такие же трубочисты ходили…
Варт и Краузе тоже шли молча. Княжич, правда, вертел головой и то и дело ронял челюсть, пусть и старательно спохватывался. Маша посмеивалась втихаря: пусть учится парень — головастый, быстро схватывает, толмач и купец. И нехорошо так, он к ней очень благородно и честно, пусть и колючка: Маша ж тоже не подарок, далеко не подарок. Подергивал бедняга плечами то ли потому, что чувствовал себя скованно, то ли свитер Фрица был маловат. Сел в облипку, аж смешно.
Вывернули к церкви, прошли в сторону реки… Брама Портова. Мир изменился до неузнаваемости, а она стоит. Все так же без стен по соседству.
Со всеми своими барельефами… Мари так завороженно и застыла внизу, разглядывая сие чудо как старого знакомого незнакомца — шведское или прусское, но, судя по застопоренной реакции Вартислава — не померанское.
— Это ворота?.. — указал он пальцем с недоумением.
Так и читалось между строк «а стены куда дели и какой тогда в них толк?..», но умный толмач понимал, что надо бы о том смолчать.
Краузе с готовностью включил экскурсовода, переводя сам себя то на русский, то на немецкий:
— Брандебургские ворота при сносе стен было решено оставить. В качестве памятки истории Штеттина.
— Брандебургские?.. — удивилась Маша.
— Да, дорога из них вела прямиком в Берлин. Мешали движению, конечно, но я отстаивал это решение. Ценности нужно беречь, что в подземельях, что на поверхности. Попомните мое слово: они еще не один век простоят!
— Еще бы! — живо закивала Маша. — Конечно, простоят, Фриц!
«И я их узнаю». Машуля, едва не спалилась.
Краузе кашлянул, улыбнулся чему-то своему, отвел взгляд и продолжил:
— Обратите внимание на изображение орла — символ империи там, вверху…
Одновременно с товарищем по несчастью Маша устремилась взором вслед за вытянутым пальцем инженера:
— Тоже мне, орел, — фыркнул Вартислав. — Пясты вон с орлом хорохорились, да угасли давно, а грифон до сих пор жив.
Ой. Он не в курсе?
— Знаешь… — прошептала Маша по-польски в ответ, — Грифичей уже нет, по ходу… Замок теперь у чиновников.
— А и верно… — Вартислав помрачнел. — Запамятовал…
— Клянусь, я буду искать твою брошку, пока не найду, — виновато пообещала Маша: это ж все, что теперь от Грифичей осталось… Не считая замка. Вглядываясь в изображения на воротах, вдруг ойкнула: — Смотри… это же Виадрус?..
Вартислав перестал дышать, из его груди вырвался присвист.
— И здесь он!
С барельефа на них и правда смотрел бог Одры с волосами из водорослей, короной и хвостом.
— А это, — заметил их интерес не понимающий польского Краузе, — согласно мифическому преданию, бог Одры, Виадрус.
— Мы знаем! — выпалила Маша одновременно с Вартом по-польски: пострадавшие от божьего хвоста, так сказать.
У княжича и вовсе на скулах быстро заходили желваки. Маше казалось, у нее тоже. Если это возможно. Заманил и бросил ведь, водоросль зеленая, мелочь пузатая, борода мохнатая!
— Пойдемте, — позвал Краузе, протягивая руку. — Становится скользко, мороз крепчает — не стоит гулять слишком долго.
Привычно перевел Варту, и тот буркнул на вечном немецком:
— Ich bin kein flaneur!
— Что ты сказал? — дернула Маша его за плащ, одновременно неудобно поскальзываясь, впиваясь покрепче в грубую ткань и удерживаясь на ногах.
— Что я не фланер. А ты — фланер. Ты шаталась по Парижу!
— Фланер?..
Это еще что за словечко?..
— Идиот, который любит гулять по городу без дела.
Маша насупилась и отпустила плащ.
— Между прочим, в этом нет ничего идиотского. Это радость жизни, вот! Во французском есть даже такое понятие «joie de vivre»!
— Долой французов. Я человек дела. Держись, а то упадешь!
Краузе в тот же момент галантно предложил ей руку: дорога шла под горку, к церкви, и скользота в тонких сапожках чувствовалась особо остро. Это тебе не угги с пенковой подошвой.
— Мария Александровна?..
«Мария Александровна» в недоумении перевела взгляд с одного мужчины на другого. И когда она так вляпалась?.. Молча вцепилась в средневековый плащ княжича.
— Брат меня поддержит, Фриц, благодарю!
Меньшее из двух зол.
— Что, женишок не угодил? — насмешливо шепнул Варт ей прямо в ухо, подхватывая под локоток в подражание Краузе.
Такого в средневековье разве было?..
— Сам ты женишок! — фыркнула Маша, но руку выдергивать не стала. Из чистого практицизма: иначе грохнется, а здоровый копчик — ценная валюта в мире морфия…
— Да нет, я младший брат.
А съязвил так, словно она еще и виноватая вышла! Что за гад и вредина!
— И потому вредный такой, ага…