Страница 59 из 216
как будто дамбу в небесах размыло!
– лучше не скажешь!.. Все-таки это особый, Божий дар выразить по-настоящему емко то, что чувствуют и переживают множество людей, но рассказать об этом так здорово они не способны, увы. Для того и нужны поэты… Вам, сударь, так не кажется?
Генри помнил, как он мучил по заданию гувернантки какие-то нудные стихотворные тексты, которые никак не хотели укладываться в его бедовую голову, напичканную беготней, шалостями, мальчишескими играми и другим сумасбродным озорством. Поэтому для него, беспечного ребенка, эти долбаные стихи, не обладая никаким жизненным смыслом, были мертвы, а тупое зазубривание вызывало только скуку и отвращение. В результате он, Тейлор, поспешил забросить их подальше, как только появилась возможность. Выходит зря!
Теперь же, внимая Мюррею
с искренним побуждением
, он открывал для себя заново прелесть стихотворных строк, и в голове у него начали складываться потрясающие воображение картины.
Действительно ведь, лучше не скажешь…
…
Иные, обомлевшие от страха,
Следили тупо в ожиданье краха
За судном; и казалось, впрямь оно
Смертельной немощью поражено:
Трясло в ознобе мачты; разливалась
По палубе и в трюме бултыхалась
Водянка мерзостная; такелаж
Стонал от напряженья; парус наш
Был ветром-вороном изодран в клочья
… [1]
– Знаете, именно так все и было, Генри, – с отсутствующим взором прокомментировал Луис, видимо, погруженный в свои воспоминания, – когда мы попали в сильнейший шторм в двадцать втором. Не убавить, не прибавить, истинно – ад кромешный! Подпишусь под каждым словом. Невероятно, как мы остались живы…
…
Перед подобным штормом, без сомненья,
Ад – легкомысленное заведенье,
Смерть – просто эля крепкого глоток,
А уж Бермуды – райский уголок.
Мрак заявляет право первородства
На мир – и утверждает превосходство,
Свет в небеса изгнав. И с этих пор
Быть хаосом – вселенной приговор.
Покуда Бог не изречет другого,
Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.
[1]
– Ну как? Не правда ли великолепно?
«Мрак заявляет право первородства на мир – и утверждает превосходство, свет в небеса изгнав»
. Акх, ну что за масштаб! И главное – в самую точку!
– Да-а уж. Это вы точно не сами придумали? – Тейлору вдруг необъяснимо захотелось сделать приятное этому славному человеку, потому что во время общения со штурманом что-то в душе Генри – так же как до этого в его насыщенном едою теле – наполнилось теплой силой, и от этого стало ощутимо легче дышать. – Мне кажется, вы бы смогли, мистер Мюррей.
– Что вы, Тейлор, вы мне льстите, – штурман рассмеялся с явным удовольствием, потом приподнял брови. – Но неужто вы Джона Донна [2] не читали? Никогда не поверю!
Генри нахмурил лоб, смутно припоминая…
– Слыхал я об одном Джоне Донне, когда учился в школе при Соборе Святого Павла, только вряд ли тот был поэтом, скорее – настоятелем. Правда, мой жил давным-давно, лет уж сто назад, кажется. Его статуя в саване до сих пор стоит там, в усыпальнице Собора.
– Так это он и есть! Жил как раз в начале прошлого века. Поэт и священник в одном лице. Скажу я вам, Генри, одно другому не мешает, оказывается. Сам Донн знатно подебоширил за свою жизнь. Яркий, противоречивый и разнообразный, как и его стихи. В свое время в качестве солдата даже участвовал в военных походах, вот так и попал в тот шторм возле Азорского архипелага. И, тут же следом – в полный штиль… А после потрясающе описал свои впечатления в стихах. К общему восторгу, согласитесь.
– Да, действительно, все это чертовски занятно, сэр!.. Надо же, а я и не знал, что старикан был поэтом и даже... солдатом. Нам говорили, что доктор Донн слыл лучшим проповедником в истории Собора. Его проповеди любили слушать короли, – Генри был несказанно рад, что его мозг непостижимым образом удержал какие-то обрывки туманных сведений: теперь он мог блеснуть перед Мюрреем своей потрясающей эрудицией.
Тейлору показалось, что Луис слегка усмехнулся при слове «старикан», и в глазах штурмана заискрились лукавые огоньки, но он лишь изрек одобрительно:
– Что ж, Генри, лучшее подтверждение мысли, что талантливый человек – талантлив во всем. Мне весьма импонирует идея Донна о том, что Христос «покончил с собой чудесным и сознательным излучением души» на кресте, которую доктор высказал в своей последней, предсмертной проповеди.
Генри, к своему стыду понял, что не потянет глубоких теологических бесед, поэтому пробормотав в свой бокал что-то типа: «Несомненно, сэр…» поспешил вернуться к более прозаичным вещам. Тем более, они все еще его весьма занимали.
– Ну вот вы говорили про штиль, мистер Мюррей… Но ведь штиль наверняка не так страшен, как шторм. Просто нет ветра и все. Это же хорошо. О чем тут переживать-то?
– Вот и не скажите, Генри. Сразу видно, что вы ни разу не попадали в полный штиль. Вы только представьте: люди изнемогают на палубе от адской жары, словно… на гигантской сковородке, и совершенно не знают, куда себя девать! Некоторые, слабые духом, сходят с ума, бывает, даже выпрыгивают за борт – от совершеннейшей безнадеги, сударь мой. Это как раз то самое время, когда впору молиться хоть о каком-то ветре, пусть даже это снова будет шквал. Потому что если полный штиль продлится неделю или две, то еда с водой могут закончиться. А по мне, верно, шторм всегда лучше штиля. Хотя бы жизнь как-то бурлит, м? – Луис вопросительно взглянул на Тейлора.
– Не знаю, сэр. Вы правы, мне вот не доводилось попадать ни туда, ни туда. Так что сравнивать не с чем. Но чисто фигурально если, то да… Когда жизнь вокруг куролесит, как-то веселее. Правда, никогда не знаешь, до чего в итоге можно докуролеситься, – Генри досадливо почесал в затылке, помятуя свой недавний опыт.
– Что ж, «Homo proponit, sed Deus disponit»[3].
Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом.