Страница 5 из 216
История вышла некрасивая, что там говорить. Как-то, в самом начале своего пэрства, в пылу совсем уж непонятного дружелюбия, – видимо, на радостях, что ли, – Джей обещал брату ненужный теперь новоиспеченному графу Дерби титул барона. Земли, конечно, старшенькому никто бы не дал разбазаривать, и в Палату Лордов никто бы Генри не пригласил, но хотя бы на титул учтивости по соглашению [2], объявленный братом публично, третий сын графа, – при всех своих достоинствах, представьте, считавшийся commoner [3], – мог бы рассчитывать.
И Генри, конечно, размечтался! А как же иначе? Ведь тогда на всех балах, приемах и в официальных бумагах его бы уважительно называли: барон Стрейндж, Ваша Милость. Ну, или, на крайний случай, Милорд. И он бы, конечно, не приминул воспользоваться этаким престижем. Ведь те же дамочки, они так падки на именитое великолепие. Генри уже предвкушал свой новый триумф в свете...
Правда лейтенант как-то упустил из виду тот маленький факт,
на каких условиях
Джей обещал ему этот подарок. Что ж, это была сделка, честно признать. Просто то, ради чего Генри нужно было сие звание, как раз брат и не разрешал ему делать. Как то: волочиться за женщинами и вести себя с полным шиком.
Вот здрасте вам! Ну и зачем тогда ему этот титул вообще?
Так подумал будущий барон Стрейндж и, не мудрствуя лукаво, тут же учинил очередное свое непотребство. Из вредности, не иначе. А то как такую дурость можно объяснить? Надо было хоть дождаться официального объявления, что ли, а то будто парик снесло на радостях.
Как водится, они с полковыми приятелями наулюлюкались по случаю такой приятной новости, а потом поперлись на бал... Вернее, на пышный прием у канцлера казначейства, сэра Роберта Уолпола [4] в честь каких-то там заключенных им важных договоров.
Ой, беда!
– Мало тебя пороли, бестолочь, – менторским тоном заявил новоявленный граф, вызвав наутро Генри к себе в кабинет. – Хочешь плетей на площади получить для полного счастья? Или что?! Тебе, гаденыш, лондонских шлюх мало?
Ну да, надо признать, причина недовольства Его Сиятельства была не совсем пустячной, наверное. Хотя, что ж, можно уже привыкнуть! Всего лишь в очередной, бесчисленный раз его непутевый братишка умудрился наставить рога... теперь вот достопочтимому сэру Томасу, герцогу Ньюкаслу, Государственному секретарю Южного департамента [5].
А что тут такого! Но кто велел этому вяленому старикану жениться на такой нежной, молоденькой, аппетитной польской княжне, которая исключительно соблазнительно танцевала французский менуэт? А потом так же жарко целовалась на террасе своими сочными распутными губками. Кстати, другие губки у герцогини были не менее сочными: Генри, забывшись, скривил уголок своих в мечтательной усмешке.
И вообще, это была всего лишь скромная, мимолетная интрижка, и совсем даже не повод так набрасываться на Генри с холодными язвительными упреками. Да и, черт побери, кто бы говорил?! Давно ли шельмец перестал воровать сметану в кладовой у миссис Стюарт, а потом валить все на несчастных поварят, и лапать служанок по углам, зараза. Генри, небось, всегда покрывал рыжего мошенника. А тут, мало пороли! Ну, надо же, сэр-пэр хренов, самого мало пороли, готов поставить шиллинг.
– Что-то не припомню, Джей, чтобы я поручал тебе стать мне родной матерью.
В приватной беседе Генри еще мог позволить себе называть брата детским именем и добавить... побольше льда в презрительный тон.
– Ты позоришь фамилию, ублюдок. Ты хоть понимаешь это? – братец, понятно, не желал уступать ему в холодности. – Что я буду делать со всем этим дерьмом, если делу дадут огласку?
– Ой, брось. Можно подумать, – Генри вальяжно развалился в кресле, положив голень в начищенном до блеска сапоге на колено и, по своему обыкновению, нахально сощурился. – Даже в салоне у мадам Жоззи, бьюсь об заклад, ничего не узнали.
– Ты так уверен, идиот? – брат с сомнением смотрел куда-то поверх его, растрепанных по обыкновению вихров, – Сэр Томас прислал секундантов. Ты непременно должен извиниться!
– Я?!
– Естественно ты, болван! Я уже извинился от имени семьи! Думаешь, приятно краснеть перед всем миром за этакого распутного олуха?
– Да, черт, я тебя не просил! Лучше я буду драться.
– Ага, сейчас! Тогда точно не избежать скандала. Значит так, братишка, – и когда эта мерзкая пэрятина успел набраться таких приказных замашек, – ты извиняешься, и это не обсуждается! Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы замять сей инцидент, – Джей вальяжно навалился худым задом на край дубового стола, скрестив руки на узкой груди: прямой и надменный, будто кол проглотил. – Иначе тебя, по приказу Ньюкасла, живо отправят в Вест-Индию – кормить чертовых карибских комаров. В самый захолустный полк, без права на покупку следующего патента. Уж поверь, у герцога хватит полномочий живо состряпать этот перевод. И попробуй еще хоть раз выкинуть что-либо подобное, бестолочь! Помяни мое слово, я достану отцовский хлыст. А слуги тебя подержат.
Ах ты ж, дьявол!
Генри опешил настолько, что не нашелся, что сказать.
– Пиши письмо с извинениями и обещай сатисфакцию... в определенной сумме, которую ты выделишь исключительно из своего наследного капитала. Сэр Томас тот еще жмот – он наверняка купится.
Закусив губу от досады и пламенея до самых кончиков упрямых волос – если бы они могли пламенеть – Генри написал извинительное письмо, подписал чек на пятьсот фунтов, вложил в конверт, и Его чертова пэристая Сиятельность велел запечатать все это личной печатью Тейлоров, чтобы не вмешивать родовитую фамилию.
Порку, конечно, Генри не получил, но все случившееся было примерное равнозначно по унижению, и они с братом перестали общаться как раньше – тепло и открыто, с дружескими подначиваниями и пустым веселым трепом обо всем на свете. Их отношения с тех пор дали значительную трещину, которая темной паутиной прошла по сердцу Тейлора и продолжала увеличиваться.
Было больно: постоянные придирки брата казались обидными, унизительными, несправедливо-намеренными, и лейтенант, скорее, из чувства протеста, да еще чтобы позлить спесивого братца, теперь уже специально впутывался во все новые и новые мало-мальски значимые скандалы, предварительно съехав в полковые казармы из фамильного дома, который уже как пару веков стоял на Холмах в Ричмонде.