Страница 36 из 216
Тут он махнул рукой, и Генри резко дернул конец на себя, а потом, оглушенный, долго внимал тому, как гордый мелодичный звон радостным шквалом понесся над палубой и, далее, над грохочущими за бортом волнами, растворяясь в кромешной тьме, опасно сгустившейся вокруг корабля.
От этого трепетного звука отчего-то сразу потеплело в душе, будто они сейчас были не одни в смертельных просторах океана, будто – пока разливался этот пронзительный напев – благодаря ему развеялся непроглядный мрак и забрезжила надежда на непременное спасение.
Генри с уважительным интересом посмотрел на блестящую штуковину и, словно извиняясь за свое давешнее недоверие, неожиданно для себя потер правой рукой заботливо надраенную кем-то поверхность. Холодный металл все еще забористо гудел под его пальцами, отдавая последние, так внезапно разбуженные Тейлором силы. Но, поймав насмешливый взгляд Дигги, Генри быстренько отдернул ладонь и смущенно пожал плечами. Вахтенный ничего не сказал больше, только улыбнулся и легонько хлопнул англичанина по плечу, подталкивая обратно к жаровне.
– Трубка, ребятушки, спешки не любит, – вещал между тем Бак, бережно распаковывая кисет и добродушно оглядывая нетерпеливую до его благоверной братию. – Нужно выбрать часок-другой поспокойнее – ночная вахта отлично подойдет! – и отринуть всю эту бесконечную суетню. Устройтесь поудобнее, братцы, и забейте аккуратно табачком свою добрую подружку... – приговаривал бывалый моряк, подтверждая свои неспешные рассуждения умелыми, хорошо отлаженными действиями. – Мм-м... слышите, какой запах, а? Теперича прикурите ее... нежно. Ощутите всем нутром, как округлые формы вашей зазнобы греют усталую руку, скучающую по женской ласке. И затем поцелуйте ее крепко, ребятки, прямо-таки взасос, точно как вы целуете сладкую девицу посреди жаркой южной ночи. Втяните полный рот ароматного дыма из глубины ее жаждущего чрева и... выпустите восвояси. Чувствуете, как вместе с ним уходят... растворяются все ваши мелкие горести? Ну, что может быть лучше, а, братцы?
– Ну ты и мастак заливать, Бак, тебе надо было пастырем заделаться, – встрял подошедший после обхода корабля Мэл, присаживаясь вместе с Куртом в круг и с удовольствием принимая из рук Бака раскуренную трубку, поскольку случайно оказался от него справа [2]. – Извечно ты эту песню заводишь, мошенник, а все равно прям заслушаешься. Так и охота после твоих вкусных россказней трубку себе завести!
– Так заводи ж, кто тебе мешает?
– Да когда ж мы на суше, все чего-то недосуг, сам знаешь. То кабаки, то кости, то бабы проклятущие. А потом проснешься как-нибудь утром, а денег-то и нет. И бежишь снова на «Бонанзу» сломя голову наниматься, пока не ушел наш удачливый кораблик.
Все радостно загалдели, дружно подтверждая слова приятеля. Генри видел, как парни потихоньку прикладываются к своим фляжкам, в которых была налита их вечерняя порция грога. Специально оставили, видать, умудренные опытом, для вахты. Лейтенант завистливо вздохнул – сам-то он в этой кутерьме даже свою разбавленную порцию забыл получить.
Эх! Видать выпил уже кто – будет она его дожидаться, как же!
Хотя официально на ночной вахте пьянство не разрешалось, но кто ж проверит – начальство-то дрыхнет! А донести никто не рискнет. За стукачество крыса быстро на корм акулам пожалует.
Мэл тем временем передал трубку следующему по кругу – как раз-таки ему, Тейлору.
Никогда в своей жизни Генри не думал о том, чтобы попробовать закурить. Он видел, как курят трубку полковой майор Гарри Твин и полковник Кэмпбелл. Признаться, это выглядело довольно солидно, на самом деле. Но лейтенанту казалось, что такое занятие больше для пожилых, представительных мужчин, к коим он себя никак не относил. Остальные же в полку, включая солдат и сержантов, в основном, жевали или нюхали табак, что Генри вообще было не по нраву. Он был брезглив насчет того, чтобы впихивать в себя всякую непонятную пакость.
Тейлор нерешительно смотрел на запашистую теплую штуку, неожиданно оказавшуюся в его руках, на ее островатый, прокопченный каким-то зверским зельем конец, который, если верить словам Бака, был вырезан из самой настоящей кости человека. Да еще и
повешенного
, мать твою растак!
И что теперь делать? Придется брать ЭТО в рот...
Хотя на данный момент брезгливость Генри, благодаря всем имевшим место событиям, в значительной мере поутихла.
– Ну и чего ты, Клецка, опять завис? Давай, халява, не задерживай! Следующий ждет.
– Да ему, видать, маменька курить не велит. Нехорошо ведь это, – тут же оживленно подключились матросы, как всегда обрадовавшись возможности позубоскалить. – За вихры, небось, оттаскает как следует неслуха-то, а, графеныш? Сбегай уже домой быстренько, спроси разрешения, только смотри, штаники свои пижонские не потеряй.
– Давай, тютя, затягивайся, не боись, мы ей не расскажем! – беззлобно потешался Курт, запивая свое ехидство вонючим пойлом из фляжки.
Генри вздохнул обреченно, когда понял, что ему не отвертеться.
Ну не может он сейчас отказаться! Только не при всех этих просоленных морских ублюдках, которые кулаками гвозди в мачты заколачивают. Сживут же его потом со свету своими насмешками, мерзавцы.
«Эх, ладно, – подумалось Генри. – Где наша не пропадала? Кажется, ничего страшного в сем действе не предвидится, судя по тому, как все мечтают здесь этой гадостью затянуться».
И, снисходительно усмехнувшись веселящимся вовсю парням, Тейлор, словно бывалый в доску курильщик, развязно взял в рот пресловутый мундштук и резко потянул в себя горячую терпкую струйку дыма, смело набрав полную грудь. Совсем так, как только что проделал это Бак.
Набрать-то он набрал, но что дальше?..
Сначала лейтенант понял, что не может больше дыхнуть. Ни туда ни обратно! Воздух застрял в легких, перехваченных едким дымом, а Генри некоторое время лишь судорожно разевал рот, будто лишенная воды рыба, точно так же выпучив оба глаза. Потом его прорвало: дым, казалось, хлынул из всех отверстий: через уши, нос, глаза, вместе со слезами, соплями и диким, раздирающим кашлем.
Генри захлебывался, давился, жадно втягивал воздух и снова захлебывался, и ему казалось, что, в конце концов, он выкашляет сейчас все свои несчастные легкие, которые уже пылали жгучим огнем. К тому же голова кружилась получше, чем давеча от морской болезни.