Страница 16 из 216
В результате расстроенному отцу пришлось с позором забрать его домой после очередного скандала, когда в честном бою он чуть было не покалечил обидчиков-старшеклассников. Ох, и напомидорили ему тогда задницу от всей возмущенной родительской души – неделю потом присаживался аккуратно. Впрочем, с тех пор он, конечно же, весьма и весьма поумнел.
Но здесь, на корабле, среди абсолютно безбашенных матросов, привычных к выживанию в дьявольских условиях, ему, прямо скажем, пришлось потрудиться с особым усердием.
Наверное, на первых порах новичка из-за его вялой отрешенности – в основном-то, по причине плохого самочувствия – посчитали высокомерным и заносчивым, что дало повод для повышенного внимания некоторых неугомонных шутников. Розыгрыши и подначки сыпались одно за другим, а так как он – из-за отсутствия аппетита и безотчетного страха замкнутого пространства во время качки – почти не спускался в кубрик, то даже пообщаться нормально с парнями у него не получалось.
Таким образом, постепенно напряжение между Тейлором и командой нарастало.
Надо отметить, что ко всем прочим неприятностям, еще одно обстоятельство привело Генри в культурный шок – это матросский гальюн[1]
Когда он впервые заглянул в указанное ему братьями-матросами отхожее место, расположенное в носовой части – у основания бушприта [2], лейтенант с перепугу забыл, зачем пришел. Хлипкая решетка из досок нависала прямо над бушующей водой.
Оказалось, что нужно было каким-то образом сойти прямо на это ненадежное, практически ничем не огороженное, кое-где весьма прогнившее сооружение, и, рискуя быть смытым за борт, мочиться сквозь решетку – в волны, которые буквально захлестывали посетителя через дыры в полу.
Генри поинтересовался, почему нельзя это проделать с тем же самым успехом хотя бы через фальшборт. На что справлявший тут же нужду матрос, уцепившись от греха за канат, пожал плечами и рассудительно ответил, что он может это сделать, конечно, если ему шкура недорога, потому как на борту есть человек, профос, которому поручено следить за такими разгильдяями и докладывать боцману. А Брам-стеньга, сам знаешь, шутить с нарушителями чистоты не любит и поручит тому же профосу спустить с виновного три шкуры.
Генри покосился на парня недоверчиво, чувствуя себя так уязвимо, словно та резная гальюнная фигура [3], которая, без конца окунаясь в стихию, бесстрашно парила впереди, на самом носу флейта.
Следуя примеру умудренного опытом «инструктора», лейтенант намертво вцепился в ближайший канат и кое-как сделал свои дела, ощущая себя в результате сей хитрой процедуры освежившимся изрядно, то есть вымокшим с головы до ног – неизвестно, кстати, по какой из причин. Да еще колени неофита, что там говорить, как следует дрожали от пережитого ужаса.
Но, как оказалось, это было еще полбеды: для тех, кому возжелалось подойти к вопросу серьезно, на той же решетке имелись нечто вроде сидений, причем всего два места на команду из шестидесяти человек. Генри понял, что сохранять невозмутимое лицо, сидя на толчке пред очами нетерпеливой очереди из матросов, то еще испытание даже для его закаленной стыдливости.
Рядом, кстати, был прикреплен канат, распушенный конец которого болтался в воде. Закончив опорожнять кишечник, канат вытаскивали и подтирались этим концом. Лейтенант Тейлор старался не думать о том, что вся команда, дьявол, использует один и тот же канат.
Куда ходили капитан и его люди, так и осталось для Генри загадкой, в матросском гальюне он их ни разу не видел. Аминь.
***
Наконец, на третий день, когда из-за общего изнеможения ощущение стылого ужаса перед неминуемой гибелью как-то само собой отпустило, а с ним сошла на нет и бесконечная тошнота, Генри вдруг зверски возмечтал сунуть хоть чего-нибудь съестного в свой пустой, урчащий желудок. В результате он решил-таки спуститься вместе со всеми в кубрик, вспомнив, что есть такое волшебное слово – еда.
Истекая понятным вожделением вместе со слюной на запахи немудреной чечевичной похлебки, сдобренной аппетитными кусочками серого жилистого мяса, лейтенант, наконец, дождался своей очереди и, получив добрую порцию варева в деревянную миску – выданную со склада корабельным интендантом лично ему, Тейлору, под роспись – сел на пустующее место за одним из подвесных столов.
Дело в том, что у Генри пока не было своей ложки – все личные вещи остались в каюте Маргарет, а вход на ют простым матросам был запрещен. Мальчишка-стюард тут же шустро принес ему новую.
Размышляя впоследствии над этой ситуацией, Генри отдавал себе отчет, что был груб, невыдержан и, в целом, повел себя не как умудренный солидным опытом офицер и джентльмен, а как вздорный прыщавый новобранец. Но что ему, скажите, было делать, если от слабости лейтенант едва держался на ногах, тело ломило в каждой жилочке, а в гулко звенящей голове не было ни одной сколько-нибудь достойной мысли. Выдержки Тейлора едва хватало на то, чтобы не начать заглатывать еду прямо через край.
Предвкушая почти забытый вкус пищи, Генри, не глядя, сунул выданную ложку в тарелку с густым – на чечевице и молотых сухарях – супом и зачерпнул побольше, поскольку его мутило от голода. Но до рта он донес какие-то жалкие крохи. Плохо соображая, он попробовал еще раз, но в рот опять ничего не попало. Мало того, он вдруг явственно услышал рядом гадкие смешки, и, бросив настороженный взгляд по сторонам, увидел, как матросы за его столом отворачиваются, пряча ухмылки.
Современная «учебная»
ложка:
Он внимательно посмотрел на ложку: в середине черпака была выточена большая дыра! Что за дьявол?! Наверное его растерянность была явственно написана на лице, поскольку смешки стали громче.
Генри, собрав в кулак остатки воли, чтобы не заистерить, скорчил надменное лицо и подозвал давешнего юнгу:
– Послушай, любезный, эта ложка испорченная! Принеси другую. И в следующий раз смотри, что даешь!
– Парень принес правильно, Клецка, – напротив него сидел здоровенный матрос, явно ирландец, и гадко скалился желтыми от табака зубами, – это учебное весло, – он сделал выразительное ударение на слове «учебное», – для таких выпендрежных долбо*бов, как ты! Ступеньки считать ты выучился хорошо, умник, теперь вот учись грести. И тогда вестимо получишь целую снасть.
На рукоятке и вправду, вырезанное коряво, но отчетливо, просматривалось полустертое слово «dunce»[12]. Замызганная ложка казалась определенно сделана не вчера – видимо, еще один стандартный розыгрыш для новичков.