Страница 15 из 216
ГЛАВА 6. ВСЕ ПРЕЛЕСТИ МАТРОССКОГО БЫТИЯ
***
Кто-то тут сильно переживал о грядущей скуке и отсутствии достойных развлечений. Генри Тейлор отдал бы сейчас все на свете, чтобы немного поскучать в тишине и покое, расхаживая праздным гоголем по относительно безлюдной палубе полубака.
Потому как на шкафуте [1] толклись сейчас впритирку почти все тридцать матросов торгового флейта «Бонанза», резво суетясь под гарканье и свистки вездесущего боцмана.
Имя этого коренастого просóленного парня было под стать его длинному языку – Пепиджин Вандербильд, но за глаза все называли его ласково – «Брам-стеньга» [2]. Без особой нужды боцман, конечно, парней не трогал, но от заковыристых словечек, вдруг резко звенящих над ухом, застигнутый врасплох матрос вздрагивал и удваивал свои и без того немаленькие усилия.
Самое страшное пожелание на судне было – бесхитростное «брам-стеньгу тебе в хвост», поскольку боцман мог так виртуозно отчихвостить виновного, что тот, стоя навытяжку, лишь ошалело пилигал глазами и краснел, отчаянно силясь прикинуться ветошью. Все остальные матросы с немым восхищением наслаждались витиеватыми словесными изысками – герр Вандербильд был в этом плане тот еще выдумщик.
Впрочем, понимая, что жизнь каждого на корабле зависит от слаженности их работы, никто особо не позволял себе прохлаждаться. Обстановка в этих широтах была напряженная: ветер надувал паруса так, что мачты трещали, волны захлестывали борт. Приходилось все время быть начеку – без конца управлять рангоутом [3] и парусами, ползать по вантам, тянуть, двигать, поднимать, выбирать слабину, отдавать или крепить тросы.
Рик и Генри оставались внизу – новобранцев работать с парусами не допускали. Даже не потому, что неопытные, они при такой качке могут легко навернуться вниз, а просто новенькие были совершенно несведущи в этой хитрой науке, осваиваемой зачастую лишь многолетней практикой, доходчиво приумноженной с помощью боцманских зуботычин и линьков, которая не позволяла в панике от головокружительной высоты, напористого ветра и непрекращающейся болтанки корабля спутать многочисленные разновидности снастей – всех этих топенантов, брасов, горденей, гитовов, шкотов, – правильная и своевременная установка которых была слишком важна для безопасности корабля.
Ориентирование в данном парусно-такелажном лабиринте оставалось чрезвычайно сложным даже в ясный солнечный день, но умение распознать тонкости веревочно-парусинового хаоса ночью или во время штормового натиска, на взгляд Генри, граничило с чем-то невероятным.
Этой хитроумной работой занималась в основном матросская элита – марсовые. Они ловко, словно бродячие акробаты, сновали вверх-вниз по паутине снастей – выбленкам[4] и пертам[5], легкие, полные спокойной уверенности в бесконечной круговерти океана, и Генри с невольной завистью поражался их отчаянному хладнокровию перед лицом бушующей стихии.
Но новички, конечно, тоже без дела не сидели. Вместе с другими парнями они то и дело тягали тяжеленные, влажные тросы, резво травили их туда-сюда или вязали на бесчисленные нагатели, битенги, шпигаты [6], рымы, утки и прочую крепежную хрень, название которой Генри старался хоть как-то усвоить, чтобы не выглядеть полным идиотом в глазах бывалых моряков.
А в перерывах между такелажными работами изнуренные новобранцы как проклятые крутили шпиль [7], смолили канаты, скоблили пемзой и без того идеально чистую палубу, качали тяжеленный рычаг помпы, поднимая из трюма воду бочками.
Шпиль или кабестан:
И заодно выучили несколько тягучих размеренных песен шанти[8], которые матросы громко и дружно распевали, чтобы согласовывать общий ритм работы:
Тянем снасть! Эка страсть!
Длинный трос! Хоть ты брось!
Молодцы! За концы!
В рубцах спина! Вот те на!
Косы рыжи! Спины пониже!
Налетай, народ! Перекладина ждет!
И стар, и млад! И все подряд!
Тяни!..
В общем, нежданно-негаданно сухопутные лейтенанты с головой окунулись во все прелести матроской жизни... Есть от чего ошалеть, когда остаешься к вечеру без рук, без ног, но с дурацкой песней, засевшей навязчиво в мозгах и звучащей там без остановки снова, и снова, и снова...
Вдобавок ко всему, даже с самого свирепого похмелья Генри не чувствовал себя так дьявольски скверно, как за эти пару-тройку дней пребывания в открытом море. Если, по его мнению, где-то и существовал настоящий ад, то он был вовсе не под землей, как строжились священники, а здесь, на этой хлипкой, гиблой посудине, болтающейся вверх-вниз, между небом и водой, без малейшей надежды на прекращение муторной круговерти.
Флейт безудержно несло по волнам, будто щепку в бурном потоке. Голова кружилась, абсолютно пустой желудок бунтовал, и Генри ощущал себя отвратительно немощным и липким от холодного пота, который с завидным постоянством накатывал вместе с приступами тошноты.
Хотя от этого гнусного состояния немного и отвлекала монотонная, без единой мысли в голове работа на пронизывающем ветре и ледяном северном дожде. Но стоило только немного задуматься, как душа неопытного моряка замирала, когда Тейлор вдруг ощущал резко слабеющими частями тела, насколько утлым было их суденышко по сравнению с безжалостной мощью океана.
Впрочем, бросив отчаянный взгляд на команду, буднично занимающуюся повседневными делами, и на деловитого капитана, в крепкую развалочку курсирующего по надстройке юта, Генри немного успокаивался. Хоть и не надолго...
– Ничего, парни говорят, так нормально – без легкого шторма не бывает хорошего ветра, – проходя мимо, буркнул Рик, шмыгнув все еще опухшим носом, который ему подрихтовал корабельный лекарь, – боцман тут обмолвился, через неделю выйдем из холодных широт, будет полегче.
Генри глянул на него рассеяно, но ничего не ответил – пустые разговоры ему были не под силу.
***
Что касается всевозможных развлечений, то такого количества Генри не огребал с тех самых пор, когда его, восьмилетнего, отправили в престижную школу Святого Павла для высокородных мальчиков, где ему с самого первого шага приходилось зубами выгрызать свою независимость. Покладистым «домашним пончиком» он не был никогда и, отстаивая собственное мнение, умел держать удар, не давая себя в обиду ни ровесникам, ни старшим ученикам. Даже учителя, как ни старались, не могли сломить его буйный нрав.