Страница 125 из 216
ГЛАВА 27.1. БОЖЕСТВЕННОЕ ОТКРОВЕНИЕ И ПРОЧАЯ ХИРОМАНТИЯ
– Я услышал тебя, ламан, – жрец строго сгустил брови у переносицы. – А ты, чужеземец? Скажи, чего хочешь ты. Задай свой вопрос Орунмила.
– Разве это не понятно, сэр? Я хочу убраться с этого гр... чертова острова! Я хочу вернуть свободу!
–
Каков твой вопрос?
– терпеливо повторил Бабалаво. – Задай его правильно. Не спросишь – не получишь ответ.
Генри посмотрел на старика обескуражено, потом почесал висок.
– Вопрос?.. Ну... это... – он задумался, – если быть точным... я бы хотел узнать, как... гм-м... сбежать отсюда. И, если можно... получить какую-нибудь помощь, мистер Конте. От ваших богов. Не знаю, правда, смогут ли они тут помочь?
– Хорошо, я понял тебя. Не нужно сомневаться, чужеземец. Будь уверен, боги помогут всем,
кто по-настоящему хочет
и согласен
заплатить
.
– Я... я... я готов заплатить, сэр. Но пока у меня ничего нет. Как только я стану свободным... я смогу...
Генри осекся, осознав, что чуть не сболтнул лишнего, ведь по легенде он не особо такой уж богатый бродяга-матрос.
– Речь идет не о вещественной плате, чужеземец, хотя это и важно, – Бабалаво внимательно посмотрел на блюдо с дарами. – Здесь лишь плата за церемонию Ирубо. Каждое желание, белый человек, должно быть оплачено
равноценно
. Чтобы обрести что-то важное, нужно положить что-то важное. Для сохранения Великого Равновесия, нужна
подобающая
жертва.
– Нужно, чтобы кто-то умер? – Генри с великим разочарованием осознал, что не готов на такое согласиться.
– Ты прав, Красная Борода. Должен умереть
тот, кто находится во тьме невежества
. Лишь тогда Судьба, которую избрал твой Ори в Мире Духа, может вернуться к тебе, – туманно проговорил жрец. – Сила в мудрости, сила в чистом Ивá. Ива Пéлé – путь ко всем благам на земле. Так говорит Орунмила.
Генри потеряно заморгал, потом сглотнул. И пробормотал:
– Ясно...
Ясно? Черт! Да будь он трижды проклят, если уразумел хотя бы слово из загадочной тирады Бабалаво.
Лейтенант понял сейчас лишь одно – легко заполучить свободу точно не выйдет.
Тем временем жрец затянул на своем языке какие-то певучие наговоры и, наклонившись, подтащил к себе пустую емкость, сделанную из высушенной половинки тыквы.
– Па Конте молится сейчас, – вполголоса пояснил Зафар в ответ на застывший в недоумении взгляд Тейлора. – Песнопения должны призвать Орунмила. Олуво [1] говорит:
«Как Могущественный Бог сидит на всех духах, Орунмила сидит на Духе Смерти. Слово Ифа: планы злых духов будут разрушены, их дурные желания не смогут коснуться праведных... Как ноги не могут испортить дорогу, так испытания не навредят тем, кто защищен Орунмила»
.
Неустанно повторяя речитативом один и тот же стих снова и снова, старик разломал в свою миску пару лепешек с подноса Зафара, бросил туда хорошую горсть зерна и, залив все это принесенным молоком, окропил тонкими струйками меда. Потом раскрошил сверху несколько паучьих тушек, словно чудодейственным магическим зельем посыпая получившееся «яство», и, в довершении всего, набрав в рот какого-то едко пахнущего алкоголя из горлышка замусоленной бутыли, смачно прыснул им накрест по краям блюда, а затем – и прямо в его центр.
Ох!.. Генри боялся дышать, как завороженный наблюдая за чародейством Бабалаво.
Жрец кивнул Зафару, и тот протянул заготовленную белую курицу Тейлору, предварительно освободив ее от пут. Птица жалобно закудахтала, видимо, предвидя скорый конец, бедолага, и нервно затрепыхала крыльями.
– Ухвати ее за ноги и за шею, ами. Вот так. Приложи жертвенную птицу к голове и подай ее Бабалаво. С поклоном. Очень хорошо, – прокомментировал ламан, когда лейтенант, с большим трудом удерживая напуганную квочку, проделал необходимое. – Ты должен молиться сейчас:
«Я прошу устранить проклятие... Проклятию следует развернуться и следовать за проклинающим.... В день, когда козел оглядывается, он вернет проклятие проклявшему...»
Современная церемония Ирубо:
Генри послушно повторил фразу за волофом, судорожно пытаясь удержать возбужденную жертву, ускользающую из рук. Едва избежав того, чтобы твердый клюв мстительной птахи достал его пальцы, он со старательным поклоном протянул ее Па Конте. Тот принял подношение, ловко перехватив бестию за лапы, и курица вдруг сразу успокоилась, будто почувствовав, что ее драгоценная жизнь будет потрачена на благое дело. По крайней мере, так хотелось думать Генри, когда он виновато смотрел на обреченное животное.
Извини, подруга, тебя все равно бы съели. А мне очень надо домой!
Курица весьма осуждающе таращилась на лейтенанта своим круглым глазом.
Обещаю, жизнь твоя будет потрачена не зря. Я распоряжусь своей с пользой теперь. Мне еще так много надо сделать. Спасти сестру и вообще... Шекспира прочитать хотя бы.
Курица с сомнением кудахтнула. И беспокойно дернула головой – теперь уже по направлению к руке жреца. Но Олуво, привычно держа ее левой рукой, крепко прижимал спиной к помосту рядом со своим голенастым стариковским коленом. Генри огорченно вздохнул. Хотя не время переживать о курице, конечно, когда его самого вот-вот ждет страшная кончина.
Правой рукой жрец вновь подтянул к себе что-то плоское, покрытое белой тканью. Под тряпицей оказался большой круглый поднос из дерева, изрезанный по краю колдовскими узорами – фигурками, плетениями, жутковатыми губастыми лицами. Белый мучнистый налет плотно въелся во глубину резьбы, выделяя туземный рисунок, подкрашивая царапины и потертости на отполированной множеством прикосновений темной древесине, маслянисто блеснувшей в зыбком свете огней.
От этой вещи, чернёной временем, пропитанной чужеземными молитвами, до краев насыщенной чародейной силой, прямо-таки пахнуло духом веков – глубокой безграничной древностью. Доска очевидно была много старше своего обладателя, может, даже в десяток раз.
– Это опон Ирубо – родовая вещь, – благоговейно шепнул ему Зафар. – Па Конте – потомственный Бабалаво, его дар много поколений передается от отца к сыну. Вместе с доской опон.
– Что я должен делать теперь? – на всякий случай вопросил Генри, откровенно нервничая.
Он и вправду чувствовал себя не слишком уютно сейчас, будто случайно – а так, по сути, оно и было – попал в совершенно чуждый ему храм, со своими устоявшимися обычаями, где любой его шаг может оказаться скандальным, навлекая на возмутителя гнев непонятных богов или духов. Лучше спросить...