Страница 107 из 216
это справедливо, парень? – усмехнулся африканец.
– Да я не про то!
– То, что эти люди, – не слушая англичанина, продолжал Зафар, кивнув на группки изможденных чернокожих, которые что-то ели возле своих хижин, – стали рабами это справедливо? Хоть они и не учились в университетах, но у каждого был дом, между прочим, родное племя, своя земля. Свобода.
– Конечно, нет! Это не справедливо, Зафар! Кого ты спрашиваешь сейчас? Разве не видно по моей заднице, что я не могу считать рабство замечательной затеей. Я сам с этим столкнулся совершенно недавно. И уже успел почувствовать, что это… самая мерзкая вещь на свете.
Ламан удовлетворенно кивнул.
– Я не обвиняю тебя, ами. Впрочем, нельзя сказать, что вся ответственность за это грязное дело полностью лежит на европейцах. Мои соплеменники часто промышляют тем, что продают в рабство друг друга. Захватывают своих недругов или просто попавшихся им случайных людей. А иногда даже торгуют своими родичами – сестрами, младшими братьями, а бывает, и матерей продают.
– Господь!
– Но, винить их до конца нельзя, наверное. Бедняки это делают ради лишнего мешка проса в засушливый год. Жизнь в наших местах, знаешь, вовсе не сахар...
– Все равно не могу понять! Как же так? Как можно продать свою сестру? – тягучей болью вновь заныли вспоминания о Маргарет. – Да я за свою сестру жизнь отдам! – в запальчивости воскликнул лейтенант.
– Конечно, ами. Я тоже.
Они помолчали, каждый о своем, чинно обгладывая тонкие птичьи косточки.
– Я часто думаю, – вдруг со вздохом проговорил Зафар, – пришла бы белым людям идея вывозить нас, словно рабочий скот, на свои заморские плантации, если бы кто-то слишком ушлый из африканцев когда-то не предложил им первую партию живого товара?..
Да уж. На этот вопрос у Генри не было ответа, и он благоразумно промолчал.
– Так как же ты попал в рабство, Зафар? Тебя продали… соплеменники?
– Ну, нет. Соплеменники никак не могли бы меня продать. Я из касты геер. Это все равно, что ваши лорды. Наш народ чтит геер. Каждый волоф знает, лоа покарают всякого, кто навредит домибуру, – хозяин взял кувшин с тягучей молочной жидкостью и, слегка улыбаясь, плеснул каждому из них в чашку. – Попробуй это, мон ами… Должно понравиться.
– Что это? – Тейлор слегка пригубил питье, ощущая кислое пощипывание на языке и терпкий травяной дух вдогонку, а потом – легкую горечь. – Похоже на простоквашу. С какими-то травами?
– Ну да, в целом, это простокваша. Из козьего молока, – Зафар усмехнулся и сделал легкий, приглашающий взмах ладонью. – Пей, не бойся. Очень освежает.
Он улегся поудобнее прямо на землю, облокотившись, и сам отпил хороший глоток. Потом чуть прикрыл глаза, смакуя. Генри последовал его примеру. Вкус был необычный, но не противный. А послевкусие во рту оставалось такое мягкое, молочное, бодрящее, что хотелось еще…
Так они и употребляли потихоньку этот напиток, задумчиво глядя на костер, ярко трепещущий подле вытянутых ног. Тейлор и не заметил, в какой миг у него слегка зашумело в голове, плечи ощутимо расслабились, а глаза стали слипаться.
Ого! Вот так простоквашка!..
Лейтенант почти не обратил внимания, когда пришли жены Зафара и, собрав всю оставшуюся еду, унесли в хижину, видимо намереваясь трапезничать там. Генри немного отстраненно отметил сей факт, хотя изначально такие порядки показались ему слишком своеобразными.
Интересно, это в африканских обычаях так неуважительно обходиться с женщинами или все-таки в мусульманских?
Тейлор, как воспитанный джентльмен, не разделял этаких взглядов вовсе, но ничего, понятно, хозяину не сказал. Пусть сами разбираются, чего ему влезать со своим уставом в чужой монастырь.
Впрочем, у европейцев со мнением женщин тоже не слишком-то считались, но это официально. А вообще, в каждой семье – по-разному. Отец всегда обожал свою жену, мать Генри, и та, на самом деле, крутила муженьком как хотела. Но внешние приличия Марта соблюдала очень трепетно, в том числе и пиетет к мужу.
– В рабстве я тоже оказался по своей дурости, на сам-то деле. Это к слову про истинный путь, с которого я так нелепо сбился... ами, – неожиданно заговорил Зафар, и Генри аж встрепенулся, выныривая из полудремы, куда его незаметно спровадил коварный напиток. – После Сорбонны я, признаться, слегка зазнался, потерял, так сказать, чувство опасности. Казалось, теперь нет для меня ничего невозможного, хоть я и чернокожий. И захотелось мне мир посмотреть. Вот прямо так: сесть на корабль и поплыть, куда глаза глядят. Мой друг, Шарль де Лерак, меня отговаривал. Он прозорливо предполагал, что всё так и выйдет. «Это все равно, друг мой Зафар, если бы ты сам пришел на рабский рынок и повесил на себя табличку: «Купите меня!»» – так он мне сказал. Но я был упрям в своей блажи. Ведь в Париже я всегда жил под его защитой и не знал, в какое дерьмо можно встрять, на самом деле, если вдруг встретишься с алчными белыми ублюдками лицом к лицу. Вот и узнал.
– И ты рискнул отправиться в плавание один?
– Да вот и нет. В конечном итоге, Шарль сказал, что если я такой упертый олух, он поплывет вместе со мной, и прикроет меня, если что. Вроде, как я буду его слугой по-прежнему. Ну и однажды... наш корабль попал в шторм и потонул. А меня, полуживого, через несколько дней – каким-то промыслом Аллаха! – выбросило на один из обитаемых островов, возле Ямайки. Ну а там, понятно, никто не стал выслушивать мои россказни о том, какой я весь из себя уникальный экземпляр. Все случилось так, как предрекал мой друг. Меня продали. Аминь.
– А твой друг? Что с ним стало?
Зафар пожал плечами, но в отблесках костра Генри видел, как меж бровей африканца залегла складка, а глаза затянуло поволокой печали.
– Наверняка утонул. По крайней мере, больше я о нем не слышал.
Тейлор из уважения к хозяину кивнул, сожалея, хоть и не знал лично какого-то там французского виконта. Они помолчали...
– И долго ты в рабстве, Зафар? – наконец, осмелился нарушить скорбную тишину Генри.
– Да уже только на этом острове почитай лет семь.
Лейтенант подозрительно прищурился.
– И что? Ты до сих пор не знаешь английского, приятель?
– Знаю, почему же. Что в нем сложного?
– Но... хмм... ты разговариваешь со мной по-французски.
– Я заметил, ами, – Зафар спокойно отхлебнул из своей чашки.
Генри посмотрел на него, недоумевая. Потом решил, что это какая-то неведомая причуда волофа.
Ладно, пусть, раз ему хочется... В конце концов, это он, Тейлор, здесь на птичьих правах.