Страница 81 из 2296
Ледяной поход
Апрель 1918, Кубанская область
Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.
У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем — «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду — и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь — чтобы кони не успели вспятить.
— Огнеприпасы и винтовки на голову! — пронеслось по цепи. — Вперед!
Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.
В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.
Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.
Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.
Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…
Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…
Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?
От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.
Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.
Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…
Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира — и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.
Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку — офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.
Всю ночь слышались одиночные выстрелы — добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после сна в натопленной хате и обжигающего супа с лапшой Дубровин вышел во двор.
К плетню прислонили троих «товарищей» — уже без шинелей, в одних рубахах.
Пригнавший их офицер гаркнул, выкатив белые от ненависти глаза:
— Стать смирно! Ну!
Пленные, как могли, исполнили — двое были ранены, третий, парнишка лет шестнадцати, крепко избит. Пятеро марковцев деловито скинули винтовки с плеч, взяли наперевес и резко, как на обучении штыковому бою, сделали выпады.
— Ой, убили, убили! — неожиданно высоко, срываясь на фальцет, заголосил избитый, хватаясь за пропоротый живот.
Хекнув, первый марковец добил его коротким ударом. Остальные принялись стаскивать с убитых сапоги.
— Браво, господа, браво! — раздалось от калитки.
За плетнем, верхом на грязной лошади, сидела молоденькая баронесса Боде, ординарец генерала Эрдели. Пока еще были силы, по этой красивой девушке с голубыми глазами вздыхала половина молодежи Партизанского полка. В круглой меховой шапке набекрень, в высоких лакированных сапогах и хорошо подогнанной бекеше она была чудо как хороша, даже несмотря на мрачную славу смертельной ненавистницы большевиков.