Страница 80 из 2296
Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:
— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?
— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.
Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:
— Меня попросили…
— Кто?
Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:
— Наум Альтгаузен.
— Который постоялый двор держит?
— Да…
— Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.
Альтгаузена привели тут же — его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый — если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.
— Рассказывайте, гражданин Альтгаузен.
— Что именно вас интересует, гражданин Махно?
Времени ходить вокруг да около совсем не было, пришлось в лоб:
— Про денежную помощь фронтовикам, если они возьмут власть. И учтите, я с вами возиться не намерен, соберем сход, пусть он вас с Вульфовичем судит.
Желваки на его скулах напряглись — у любого богатого человека куча недоброжелателей, они наверняка сумеют убедить сход в вине подсудимого, даже если ее и не было.
— Я все объясню. Вы же понимаете, что сюда придут немцы?
— Мы-то понимаем, — сел напротив и выставил на стол свои немаленькие кулаки Задов, — а вы не уводите в сторону, говорите по делу,
— Так я по делу! Если придут немцы, то с ними придут украинские власти! А вы же знаете, как они относятся к евреям!
— Боитесь, значит?
— А как же! Вот мы и хотели соломки подстелить, чтобы…
— Вроде как за украинскую власть боролись, — хмыкнул Голик.
— Ну да! Поймите, граждане, какой еврей будет против свободы? Тут нет ничего такого, что вредило бы революции! Скорее это повредит нашему обществу, потому что эти деньги должно выплатить из нашего кармана.
— Свои жизни нашими выкупить решили, да? — набычился Задов и добавил пару слов на идиш.
Альтгаузен побледнел.
— С кем договаривались? — давил Голик.
— Виногродский, Соловей, Щаденко… — назвал Альтгаузен заводил гуляй-польских самостийников.
— Пишите все в подробностях, — я сунул ему бумагу и карандаш, а сам встал: — Часового к нему, а мы пошли.
Все трое поименованных жили тоже недалеко, потому арестовать их решили сами, для скорости — а то люди все в разгоне, все заняты, пока до Совета, пока решение проголосуют, да еще наверняка лишние дела навалятся, лучше так. Дернули с собой трех «милиционеров» и побежали.
Щаденко увидел нас в окно, сообразил, что дело худо и начал стрелять.
Дзынькнуло стекло в хате напротив, залаял кобель, хлопчики-милиционеры попрятались в канаву.
— Я те щаз постреляю! — заорал из-за угла Задов. — Я те щаз в дом бомбу кину!
Щаденко затих.
— Бросай пистолю в окно и выходи с поднятыми руками!
— А вы мене застрелыте!
— Хотели бы убить, дали бы по хате из кулемета! Выходи, не зли меня!
Из окошка вылетел плоский браунинг и шлепнулся на вытоптанную землю перед домом, подняв небольшое облачко пыли.
Щаденко ничего скрывать не стал — да, заговор. Да, исполнители — еврейская рота, командует Шнейдер. Да, ее убедили через уважаемых членов общины. Арестуют всех по списку — кого в Совете застанут, кого по домам. Выступление назначено сегодня на семь вечера.
Голик машинально вытащил часы на цепочке — пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.
Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.
Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался — цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.
Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:
— Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.
— Чего это? — хохотнул Задов.
— А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.
— Так в семь же вечера!
Виногродский осклабился:
— Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.
Твою мать… Там же в Совете — Татьяна!
— Стой! Стой! — раздалось от Базарной.
Я поднял глаза — нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.