Страница 82 из 2296
— Да как же так, девонька? Это же не по-христиански так… — хозяин дома, седой дед с клюкой, широко раскрытыми глазами смотрел на тела убитых.
— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — вздернула губку баронесса. — Большевик?
— Вахмистр в отставке, хозяин, стал-быть, дома. Негоже так с людьми…
Ба-бах!
Дубровин аж подпрыгнул от неожиданности.
Софочка де Боде небрежно всунула в кобуру дымящийся револьвер, из которого она только что застрелила старика, потянула повод и шагом отъехала от плетня.
Пленных «товарищей» отправляли в расход буднично — не тащить же их с собой, не говоря уж про то, чтобы отпустить. Если «красной» признавали всю станицу или хутор — могли и сжечь, к такому тоже все привыкли.
Но вот убийство старика-вахмистра — баронесса словно вошь с рукава сбила щелчком ногтя — заставило Дубровина передернуться.
И снова в бой, оплачивать кровью каждый дневной переход, отступать некуда, только вперед. Ново-Дмитровскую брали в рукопашной — берегли патроны. Защитники дрались остервенело и даже сумели вырваться из окруженной станицы, а несметные резервы красных удивительным образом остались без движения. Ново-Дмитриевской не подали помощи даже из лежавшей всего в шести верстах Афипской, что позволило разбить «товарищей» по частям, невзирая на бешеную стрельбу с бронепоезда, единственного, который смог подобраться к месту подрыва путей.
Станицу и железнодорожную станцию обложили со всех сторон, чтобы ни один большевик не выскользнул — и только тогда Корнилов скомандовал штурм. Осажденные, зная, что деваться им некуда, бились отчаянно, но долго продержаться против свирепого натиска добровольцев не смогли. Крепче всего большевики держались именно за станцию, где стояли несколько эшелонов с запасами Кавказского фронта, особенно с огнеприпасами, которых у добровольцев почти не осталось. Красные решили было «не доставайся же ты никому» и подожгли вагоны, но это только подхлестнуло атакующих.
Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.
Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» — пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.
Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк — все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся — будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.
Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:
— Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?
Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.
Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.
Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.
— Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, — показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.
И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.
Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем — красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.
Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.
— Господа, курить есть у кого?
— В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.
— В городе хорошо…
— Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…
— … и на бульвар! Барышни, пиво…
— Тут, кстати, неплохое винишко местное.
— Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.
От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили — что там?
— Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! — и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.
У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»
Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд — и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей — сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.
— Корнилов! Господа, Корнилов!