Карамболь

Глава 17. В тумане

Туман, послушный союзник ночных делишек, к утру рассеялся с тем видом невинной чистоты, с которым мошенник покидает место преступления. Лондон предстал во всей своей дневной прозрачности – грязноватой, выцветшей, но честной. Солнце, бледное и экономичное, как свеча в доме скряги, пыталось высушить лужи на мостовой Блумсбери, но успевало лишь сделать их маслянисто-блестящими.

В дуплексе на одной из улочек Вестминстера утро начиналось с привычного хаоса, того самого, что является цементом, скрепляющим фундамент семейной жизни. Со стороны Паркеров доносился аромат, способный поднять на ноги даже покойника: густой, хмельной дух свежеиспеченного хлеба, смешанный с едким запахом жженого кофе. Джинджер Паркер, вернувшийся с ночной смены в пекарне всего пару часов назад, уже колотил сковородкой о плиту, пытаясь приготовить яичницу.

— Миранда! – гремел он. – Где же, к черту, соль? Или ты решила, что моя еда сама просолится до нужной кондиции?

Миранда Паркер, облачённая в халат цвета увядшей пеларгонии, с бигуди на голове, напоминающими колючую проволоку, влетела в кухню.

— Не ори, Джинджер! Соль у тебя перед носом, между твоими пудовыми кулачищами! Или ты её в собственной кружке с элем ищешь? – Она швырнула ему под руки солонку. – И где Уолли? Опять проспал? Бездельник! Я ему новые носки вчера купила, а он, неблагодарный, даже «спасибо» не сказал!

— Уолли! – рявкнул Джинджер в сторону потолка. – Слышишь, мать зовет! Скажи ей «мерси» за носки и спускайся, пока я его долю пекарскую, заработанную в три ночи, не съел!

Ответа не последовало. Лишь чайник на плите зашипел с таким раздражением, словно и он был недоволен отсутствием юного Паркера.

— Уолтер! – крикнула Миранда уже с ноткой тревоги. – Я не шучу! Если ты сейчас же не появишься, эти носки отправится обратно в лавку, и будешь ходить с дыркой на пятке, как последний босяк!

Тишина. Та самая, густая, настораживающая тишина, что повисает в доме, когда в нем нет никого, кроме призраков.

Миранда перевела взгляд с мужа на лестницу и обратно. В ее глазах запрыгали маленькие, испуганные чертики.

— Джинджер.. Сходи, проверь.

— Да чего его проверять? – проворчал пекарь, но уже без прежней уверенности. – Спит, пьянь непробудная. Вчера, гляжу, вернулся поздно, нос синий, глаза мутные. Наверняка с этими.. дружками своими по пивнушкам шатался.

— Сходи, Джинджер! – голос Миранды дрогнул. – Мне неспокойно.

Джинджер, тяжело вздохнув, словно собирался не на второй этаж, а на Эверест, отложил сковородку и заковылял по лестнице. Его шаги, тяжелые и гулкие, прокатились по всему дому. Миранда замерла, прислушиваясь. Вот он дошел до двери Уолли. Вот постучал. Вот.. распахнул ее.

Наступила пауза, показавшаяся Миранде вечностью.

— Джинджер? – крикнула она снизу.

Сверху донесся странный, придушенный звук. Не крик, не ругань, а нечто среднее между мычанием и стоном.

— Джинджер, что там?!

Мистер Паркер появился наверху лестницы. Лицо его, обычно краснощекое от жара печи, было бледным, как недопеченная булочка. Он медленно спускался вниз, держась за перила.

— Его.. нет, – выдавил он.

— Как нет? – Миранда всплеснула руками. – Может, в уборную пошёл?

— В уборной нет. В комнате нет. Кровать не смята. Он.. не ночевал.

Последние слова для Миранды прозвучали с такой же нелепостью и ужасом, как если бы муж сказал: «Он улетел на Луну на воздушном шарике».

— Не ночевал? – Миранда повторила это как заклинание. – Но.. но он же вернулся вчера! Я сама слышала, как он дверью хлопнул! Около восьми!

— Хлопнул и ушел, – мрачно констатировал Джинджер. – Чёрт его знает куда. Может, к этой.. испанской девице его занесло? Или с Пирсом куда подраться пошли?

— Фердинанд! – прошептала Миранда, и в ее голосе вспыхнула надежда, та самая, что заставляет хвататься за соломинку в бурном море житейской неурядицы. – Он наверняка знает!

Она, не раздумывая, выскочила в палисадник, забыв и о бигуди, и о халате. Джинджер, тяжело дыша, поплелся за ней.

* * *

В это самое время Фердинанд Пирс наслаждался одним из величайших удовольствий одинокой жизни: он завтракал, читая свежую газету, и при этом никто не требовал от него вести светскую беседу или вести себя «как подобает джентльмену». Он обмакнул кусок тоста в яйцо-пашот и с наслаждением погружался в отчет о заседании парламента, где почтенные джентльмены упражнялись в красноречии с таким жаром, словно от их слов зависела не судьба империи, а последний кусок пирога на тарелке.

Внезапный, отчаянный стук в дверь, более подходящий для вызова пожарной бригады, чем для вежливого визита, заставил его вздрогнуть. Тост неловко плюхнулся на газету, залив политические дебаты желтком.

— Чёрт побери! – вырвалось у Фердинанда. Он встал, отряхивая халат от крошек, и направился к входной двери с намерением прочитать нотацию разносчику или почтальону, осмелившемуся нарушить его утренний ритуал.

Но на пороге стояла не фигура в униформе, а перепуганная, растрепанная Миранда Паркер, а за ее спиной – мрачный, как грозовая туча, Джинджер.

— Фердинанд! – набросилась на него Миранда, хватая его за рукав. – Уолли! Он у тебя?

— У.. у меня? – переспросил ошарашенный Ферди. – Нет, конечно. С какой стати? Я его со вчерашнего вечера не видел.

— Но вы же что-то задумывали! – в голосе Миранды звучала истерика. – Он всё с тобой делал, куда-то ходил! Он говорил! Говорил, что вы.. что у вас общее дело!

Фердинанд почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. «Общее дело» – это пахло браслетом, ломбардом и итальянцем. Это пахло крупными неприятностями.

— Миссис Паркер, успокойтесь, пожалуйста, – сказал он, пытаясь высвободить рукав. – Мы действительно в последнее время общались, но вчера вечером я его не видел. Я.. я был занят.

Он покраснел, вспомнив, чем именно был занят, но Миранда, разумеется, истолковала его смущение по-своему.

— Занят! Конечно, занят! – запричитала она. – А мой мальчик пропал! Пропал в этом проклятом Лондоне! Знаешь, сколько в нем каждый день людей пропадает? Больше, чем булочек в нашей пекарне за неделю! Его могли ограбить, убить, столкнуть под омнибус!

Миранда, рыдая, заметила, что Арчибальд, обычно равнодушный, трется о ноги и громко мурлычет, словно пытаясь утешить. Эта простая кошачья ласка, проявленная впервые за годы, растрогала её сильнее любых слов.