Карамболь

Уолтер Паркер шел по улицам Лондона, не замечая ни удушающей жары, ни прохожих. Внутри него бушевала буря. Одна часть, та самая, что выросла на рассказах о чести и добром имени, кричала, что он совершает ужасную ошибку. Другая, более громкая и настойчивая, твердила о восемнадцати фунтах, о сладком чувстве независимости, о возможности разомкнуть тиски бедности, которые сжимали его семью всю его жизнь.

«Они не понимают, – думал он, яростно пиная камень, валявшийся на мостовой. – Этот Пирс.. он сыт, одет, у него есть будущее. А я? Я – сын пекаря. Моя судьба – вонять потом и дрожжами до конца своих дней. Нет уж! Дед дал мне шанс. Глупо им не воспользоваться».

Он зашел в маленький, душный паб на окраине Сохо, где его никто не знал, заказал пинту темного эля и сел в углу, уставившись на пенистую жидкость в бокале. Эль был горьким, как его мысли.

«Восемнадцать фунтов..тридцать фунтов. – Он мысленно перебирал возможности. – Можно купить тот самый пиджак, что я видел в витрине на Оксфорд-стрит. Можно снять хорошую комнату. Можно даже.. пригласить Джулию в приличный ресторан. Показать ей, что я не просто неуклюжий болван».

Мысль о Джулии заставила его смущенно покраснеть. Она была такой яркой, такой живой, такой.. недосягаемой. А с деньгами.. с деньгами, может, и не такой уж недосягаемой.

Он допил эль и заказал еще один. Опьянение медленно заполняло его, притупляя голос совести и усиливая голос жадности. Страх перед Крэббом и Джозеппе постепенно сменился презрением. «Что они могут сделать? Старый скряга и хвастливый макаронник. Я с ними справлюсь».

К вечеру, когда солнце, наконец, прорвалось сквозь пелену и залило город косыми, багровыми лучами, Уолли был уже твердо уверен в своем решении. Жадность, этакий неутомимый кочегар, подбросила в топку его души последнюю охапку угля. Разум, и без того не самый ясный, окончательно уступил.

Он вышел из паба и зашагал в сторону ломбарда, не подозревая, что его одинокий удар кием готовится вызвать на гигантском бильярдном столе Лондона такой карамболь, последствия которого он не мог даже представить. А тень от его фигуры, вытянутая заходящим солнцем, была невероятно длинной и зловещей, словно предвестник беды.