Верой и Правдой

Это была проверка. Пашка, выросший в поморской деревне, где лошадь была кормилицей, спокойно подошёл к жеребцу, заговорил с ним ласковым, воркующим голосом, взял скребницу и щётку. Его движения были уверенными, мягкими, знающими. Лошадь, фыркнув, позволила ему работать. Через полчаса её шерсть действительно заблестела, как шёлк. Гаврила вернулся, понаблюдал, одобрительно хмыкая.

— Беру, – сказал он, наконец. – Жить будешь в общих палатах с другими конюхами. Работа с шести утра до восьми вечера. Кормёжка – два раза в день с кухни. Жалованье – полтина в месяц, вычитая за харчи. Один выходной в месяц. Воруешь что – сам понимаешь. Замечен в пьянстве – сразу вон. Понял?

— Понял, милостивец, – снова поклонился Пашка, изображая радость.

Так он стал Павлом Сидоровым, конюхом князя Голицына. Его поселили в длинном, прокуренном помещении над конюшнями, где на двухэтажных нарах спали человек двадцать таких же наёмных работников – русских, татар, чухонцев. Быт был спартанским: общий котёл с кашей или щами, жёсткая солома вместо матраса, вечный запах пота и конского навоза. Но для Пашки это был идеальный наблюдательный пост.

Его природная молчаливость и готовность выполнить любую чёрную работу быстро сделали его «своим» среди конюхов. Он не лез в разговоры, но слушал внимательно. Через два дня он уже знал распорядок дня княжеского дома: когда возят воду, когда вывозят нечистоты, когда привозят продукты с рынка. Он узнал, что дворецкий Игнатий – человек строгий и берущий взятки с поставщиков, что камердинер Потапыч – старый хрыч, преданный князю как собака, и что среди лакеев ходят слухи о скором «большом выходе» князя, для которого готовят парадные ливреи и начищают карету.

На третий день Пашке поручили сопровождать груз – несколько мешков лучшего овса и бочку английского пива – из конюшен прямо в княжеский дом, через чёрный ход со стороны двора. Это был его шанс заглянуть внутрь. Неся мешок на спине, он прошёл по узкому, каменному коридору, мимо кухни, где суетились повара и где в открытую дверь кладовой он мельком увидел стеллажи с посудой. Запомнил поворот, ведущий к чёрной лестнице на второй этаж. Запомнил и лицо приставленного к кладовой дворового – ленивого парня, который вместо того, чтобы следить, играл в бабки с поварёнком.

Вечером, вернувшись в слободу под предлогом «забрать вещи с прежней квартиры», Пашка подробно доложил всё Денису и Дуняше. Он не только подтвердил план Тимохи, но и добавил важные детали: в какой час меняется охрана у чёрного входа, кто из слуг любит выпить и задремать на посту.

— А про приём что-нибудь слышал? – спросил Денис.

— Говорят, послезавтра. Князь приказал готовить парадный зал. Из погреба уже вынесли старые венгерские вина. И, – Пашка понизил голос, – слышал я, как кучер княжеский, Мирон, хвастался: мол, возил сегодня какого-то чужака в очках смотреть «диковинную чашу». Говорил, чаша – золотая, с эмалью, вроде как птица на ней. Показывали её при свете, и она, сказывал Мирон, «так сияла, будто изнутри огонь горит».

— Это он, Фламанд, проверял готовность «Дара Феникса», – мрачно заключил Денис. – Значит, таких кубков несколько. Пока всё по плану. Послезавтра – приватный ужин, где кубок покажут избранным. А потом – торжество в Кунсткамере, где его преподнесут государю. Нам нужно действовать в промежутке.

Они сидели в тесной горнице, над разложенными планами. За окном сгущались ранние зимние сумерки. Дуняша, прижав к себе Алёшу, молча водила пальцем по нарисованному коридору к чёрной лестнице.

— Паша может попасть внутрь с грузом, – сказала она. – Но ему одному будет сложно вынести кубок. Его сразу схватят. Нужен отвлекающий маневр в доме, пока он будет у кладовой или на кухне.

— Пожар? – предложил Пашка.

— Слишком опасно, поднимут на ноги весь квартал, – покачал головой Денис. – Нужно что-то менее заметное, но способное создать суматоху именно среди слуг.

Дуняша задумалась, её взгляд упал на тлеющие угли в печи.

— А если.. испортить еду? Не всю, конечно. Скажем, самое дорогое блюдо. Или напиток. Чтобы вызвать переполох на кухне, обвинения, крики. В это время охрана кладовой и чёрного хода побежит смотреть, что случилось. Паша в этот момент должен будет оказаться у кладовой с каким-нибудь грузом и сможет проскользнуть внутрь.

— Но как испортить? – спросил Пашка. – На кухню меня не пустят.

— Не нужно портить по-настоящему, – сказала Дуняша. – Нужно создать видимость. Ты же говорил, там есть поварёнок, который играет в бабки. Он, наверное, падок на сладкое? Если подбросить ему что-то.. например, несколько горстей самой горькой полыни или кору дуба, растёртую в порошок, и сказать, что это «заморский пряный сахар» с того самого стола. Он, дурак, насыплет в соус для дичи или в вино. Блюдо станет горьким, несъедобным. Будет скандал, поваров будут бить, дворецкий будет кричать. Вся прислуга сбежится. Вот и твой момент!

Пашка с уважением посмотрел на сестру. Денис кивнул: план был рискованным, но имел право на жизнь. Нужны были только полынь или дубовая кора, которые можно было купить у любого знахаря на рынке, и ловкость, чтобы подбросить пакетик поварёнку, представившись, скажем, «посыльным от купца, который прислал гостинцы для кухни».

— Действовать будем послезавтра вечером, – решил Денис. – Я буду снаружи, у забора со стороны Мойки. У меня будет верёвка с крюком на случай, если нужно будет перелезть. Ты, Паша, сделаешь свою часть работы внутри. Как только получишь кубок – выходи через чёрный ход. Я буду ждать в условленном месте. Если что-то пойдёт не так – свисти, как снегирь. Тогда я полезу внутрь, чтобы тебя выручить.

— А если не сможешь выручить? – спросил Пашка просто.

— Тогда я подниму шум, крикну «караул» и «воры», и попробую бежать вместе с тобой в общей неразберихе, – сказал Денис. – Главное – не дать себя схватить на месте с вещью в руках.

Они обсуждали детали ещё несколько часов, проигрывая каждый шаг, каждую возможную неудачу. У них не было права на ошибку. Провал означал не только их смерть, но и триумф заговора. Дуняша, закончив кормить Алёшу, завернула его в одеяло и положила в люльку. Потом подошла к столу и положила перед братом и мужем по два маленьких холщовые мешочка, наполненные сухими травами.