Верой и Правдой

Глава 31

Они въехали в Санкт-Петербург с севера, с Выборгской стороны, в предрассветный час, когда город напоминал не столицу империи, а фантасмагорический лагерь на краю света. Воздух, сырой и пронизывающий с Финского залива, обжигал лица после сухого мороза лесов. Вместо бескрайней белизны полей – грязно-серный снег, утоптанный тысячами ног и полозьев, перемешанный с щепой, навозом и отбросами. Вместо тишины – грохот.

Сначала до них донёсся глухой, непрерывный стук. Сотни, тысячи молотков, вбивающих сваи в топкую невскую почву. Потом они увидели самих работных людей – тёмные, сгорбленные фигуры в рваных зипунах, сгрудившиеся у бесконечных заборов из сырых досок, за которыми шли невидимые стройки. По мутному небу, в разрывах утреннего тумана, проплывали очертания колоколен и шпилей: Адмиралтейская игла, ещё деревянная, Петропавловский шпиль, уже одетый в золочёную медью «рубашку». Город пах сырым лесом, известкой, болотной гнилью и дымом тысяч печей.

— Святители.. – прошептал Пашка, останавливая сани на краю какой-то неимоверно широкой, но абсолютно пустынной и заснеженной «першпективы». – Это ж..

— Это Невская перспектива, – хрипло сказал Денис, узнавая место. Прямая как стрела просека, прорубленная когда-то по приказу Петра сквозь лес. Теперь вдоль неё кое-где стояли каменные дома-скворечники в стиле «петровского барокко», а между ними ютились обывательские избы, бани, харчевни. Было впечатление, что величественный град насильно, с кровью и потом, втиснут в болото, и болото сопротивлялось, проступая грязью и убожеством даже на его парадных планах.

Их путь лежал на Васильевский остров, в слободу моряков, где, по воспоминаниям Калмыкова, жил отставной боцман с архангельского «Штандарта» Семён Трофимыч, человек проверенный. Добраться туда оказалось отдельным подвигом. Невский лёд был исчерчен санными дорогами, но сам переход был испытанием на выдержку. Ледяной ветер с залива выл, срывая позёмку с крыш редких береговых построек. На середине реки они обогнали странную процессию: несколько десятков арестантов в кандалах под конвоем солдат тащили волоком по льду гранитную глыбу – будущую колонну или блок для будущей набережной. Надсмотрщик с плёткой покрикивал: «Тащи, сволочь, тащи! Для красоты градской!» Казалось, весь город строился на таких согбенных спинах.

Васильевский остров встретил их ещё более суровым хаосом. Здесь вовсю шла распланировка линий, будущих каналов. Местами уже стояли ряды однообразных «образцовых» домов для знати, которые те не желали заселять, предпочитая левый берег. Местами зияли пустые кварталы, отмеченные лишь вбитыми в мерзлую землю вехами с номерами. Слобода моряков ютилась у самой стрелки, в районе Галерной гавани, в лабиринте кривых переулков и покосившихся изб, откуда доносился запах дегтя, смолы и солёной рыбы.

Боцман Семён Трофимыч, могучий старик с лицом, обветренным всеми морями, и с пустым рукавом, заколотым булавкой к кафтану, принял их без лишних вопросов. Его изба была крошечной, но крепкой, заставленной морскими реликвиями: лакированным штурвалом, сухими морскими звёздами, пучком акульих зубов на гвозде.

— Жить, говоришь, надо? – хрипел он, угощая их чёрным чаем с солью (сахар был непозволительной роскошью). – Живите. Только тихо. У меня тут и свой сынишка с семьёй в соседней избе, и соседи глазасты. Не высовываться. По воду – после темноты на дворе, по харчам – только на рынок у Адмиралтейства, там все свои. Коли будут спрашивать – скажешь, Дениска, племянник из-под Новгорода, на заработки.

Устроились все вместе в единственной горнице с перегородкой. Первые часы ушли на то, чтобы отогреться, отмыться и прийти в себя. Алёша, измученный дорогой, капризничал, и Дуняша укачивала его у печки под тихие поморские напевы. Денис же, едва смыв с себя дорожную грязь, принялся за главное – попытку выйти на связь. У него было два имени: денщик царя Орлов, которого он знавал во время обучения и капитан Артамонов. К Артамонову доступ был в Архангельске только через цепочку условных знаков, которые он должен был оставлять в определённых местах. Но капитан уже полтора месяца не выходил на связь и Денис с горечью думал, что их просто бросили на произвол судьбы. А если это было так, если его полностью списали со счетов, то и соваться напрямую к Петру Андреевичу Толстому в Тайную канцелярию – чревато непредсказуемыми последствиями.

Город, строящийся на болотах, вызывал смешанные чувства. Семён Трофимыч поведал им при встрече байку: как-то Петр Алексеевич спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы. «Царь-государь! – отвечал тот. – Народ говорит: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!»

С утра на следующий день, переодевшись в свою лучшую, но всё равно купеческую одежду, Денис отправился в город. Он прошёл по набережной Васильевского острова мимо недостроенного здания Кунсткамеры – того самого, где вскоре должна была состояться какая-то, возможно, роковая для царя церемония. Дом стоял в лесах, но уже обрёл свои знаменитые очертания с башней. Рабочие на лесах, как муравьи, облепили стены. У входа, охраняемого двумя гренадерами в высоких медвежьих шапках, висело объявление о предстоящем «Торжественном собрании по случаю открытия новых кабинетов. Прогресс – это дитя, вскормленное не только молоком наук, но и кровью сомнений..» Дата была назначена через шесть дней.

Сердце Дениса сжалось. Времени почти не оставалось. Он пошёл дальше, на левый берег, к Летнему саду. Там, у третьей от входа каменной вазы, согласно прежних инструкций Толстова, нужно было в углублении нарисовать мелом условный знак – перевёрнутую якорную скобу. Если агенты Тайной канцелярии увидят знак, то через два дня в условленном заранее месте – в лавке у Мытного двора на Троицкой площади появиться человек для связи. Это был один из важных моментов, который Калмыков хорошо усвоил ещё во время обучения в канцелярии.

Денис, озираясь, быстро нарисовал знак и растворился в толпе гуляющих. Сад, даже зимой, был местом светских променадов. Дамы в кринолинах, опушённых мехом, щеголи в париках, офицеры в мундирах – всё это мелькало перед глазами, создавая ощущение призрачного, ненастоящего мира. Денис чувствовал себя волком, забредшим в курятник, – чужим и опасным.