Верой и Правдой

Два дня прошли в мучительном ожидании. Денис, чтобы не вызывать подозрений, выходил с Пашкой «на поиск работы» – они осматривали верфи у Адмиралтейства, толкались среди грузчиков и мастеровых. Городской быт поражал своей жестокой деловитостью. На каждом углу висели указы, напечатанные в гражданской типографии: о ношении немецкого платья, о бородо-пошлинных знаках, о сдаче горожанами крыс и мышей для анатомического театра (за каждые десять тушек – полкопейки). Повсюду сновали фискалы в чёрных кафтанах, высматривая нарушения. Однажды они стали свидетелями, как такого фискала избили палками прямо на улице возмущённые купцы – доносчика вычислили. Это была своя, дикая, первобытная правда улицы, существовавшая параллельно с парадными ассамблеями.

В расчетный час Денис пришёл к Мытному двору. Узкое, тёмное здание, где собирались торговые пошлины, кишело народом. Приказчики, крестьяне с возами замороженной птицы, солдаты, покупающие провиант для полка. Денис трижды прошёлся мимо условленного столба, но никто к нему не подошёл. Через час, когда он уже начал терять надежду, к столбу прислонился тощий мальчишка-разносчик с лотком саек и пряников. Он зычно кричал: «Прянички сладкие! С мёдом, с перцем!» Поймав взгляд Дениса, он вдруг сменил прибаутку: «А сайки горячие – кому со знаком, кому без знака!»

Это был пароль. Денис подошёл, купил сайку. Мальчишка, не глядя на него, пробормотал скороговоркой, будто отсчитывая сдачу:

— Знак видели. Дела нет. Не сметь больше пачкать камни. Убирайся, покуда жив.

И, не дожидаясь ответа, юркнул в толпу. Денис застыл, сжимая в руке тёплую, липкую сайку. Его бросили. Артамонов, получив его донесения в Архангельске, решил больше с ним не связываться. Или, что было вероятнее, он уже всё сам знал о деталях и масштабе заговора. И предпочёл отстраниться, бросив Дениса как разменную монету. Или, может быть, капитан был вызван высочайшим приказом в столицу. Можно было долго гадать-рядить..

Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу. Они привезли улики в самое логово врага, потратили последние силы и деньги, а теперь оказались в ловушке: ни защиты, ни связи, ни плана. Вернувшись на Васильевский, Денис молча сообщил плохие вести. Пашка выругался матом. Дуняша, кормившая Алёшу, лишь глубже укутала ребёнка, словно пытаясь спрятать его от всего мира.

— Значит, мы одни, – тихо сказала она. – И у нас есть то, чего нет у них: мы знаем правду. И у нас нет выбора. Они могут отступить, а мы – нет.

Но даже её стойкость не могла побороть голую реальность. Денег, привезённых из Архангельска, оставалось на считанные дни. Платить надо было и Семёну Трофимычу за кров, и за еду. Пашка попытался наняться грузчиком на соседнюю верфь, но там требовали поручительство от цеха или от офицера. Денис, под страхом разоблачения, не мог искать службу по своей настоящей специальности. Они оказались в капкане бедности и будущего голода.

На третий день вечером к ним в избу заглянул сын боцмана, Аникей, тоже отставной матрос, служивший теперь сторожем на складах Адмиралтейства. Мужик был пьян и разговорчив.

— А у нас, братцы, страсти какие! – бубнил он, принимая от Пашки чарку дешёвой перцовки. – На ту пору, как вы приехали, в городе, слышно, высокий гость из Москвы. Князь Голицын, Алексей Дмитриевич. Въехал, понимаешь, не в свой дворец на Английской набережной, а прямо в дом к генерал-полицмейстеру Девиеру. Совещания у них там идут, днём и ночью. И слышно грузы какие-то особые с охранной грамотой доставили из Архангельска, прямо в покои князя. Для подарка государю, мол. На открытие Кунсткамеры, что-ль.

Денис перехватил встревоженный взгляд Дуняши. Груз был уже здесь. И Голицын – тоже. Всё сходилось.

— И много, слышно, народа у князя? – как бы невзначай спросил Денис.

— О-о! Свита – человек сорок. Да свои слуги. Да гости к нему ездят – кто из Сената, кто из Адмиралтейств-коллегии. И, говорят, учёный один, иностранец, при нём состоит. Алхимик, что ли. Он, говорят, какой-то царский подарок готовит.

Это был Фламанд. Он здесь. Круг замкнулся. Все действующие лица собрались в Петербурге. Оставалось только ждать развязки. Но пассивное ожидание было равно поражению.

После ухода Аникея в избе повисло гнетущее молчание. Снаружи завывала вьюга, била в ставни. Они сидели у печки, и трое взрослых людей чувствовали себя как в осаждённой, обречённой крепости.

— Не выходит ничего, – сдавленно проговорил Пашка, разламывая сухарь. – Как кроты мы, в темноте копаем, а они там, наверху, всё уже поделили. И придут за нами, когда сочтут нужным.

Дуняша, качая люльку с уснувшим Алёшей, смотрела на огонь в печи. Её лицо, освещённое дрожащим пламенем, казалось вырезанным из слоновой кости – красивым и бесстрастным. Вдруг она подняла глаза на Дениса.

— Все эти дни, пока ты пытался найти подход к сильным мира сего, я смотрела вокруг, – тихо начала она. – Я ходила на рынок у Адмиралтейства с другими бабами. Не просто так. Чтобы слушать.

— И что ты услышала? – устало спросил Денис.

— Я услышала, что власть – это не только князья и генералы. Власть – это приказчик, который отпускает муку по пайку. Это писарь в полицмейстерской канцелярии, который записывает жалобы. Это нянька в доме офицера, которая знает все его секреты. Наша беда в том, что мы всё время искали путь наверх, к тем, кто уже всё решил. А может, нужно искать путь вбок? К тем, кто ничего не решает, но всё видит и всё помнит.

Она говорила без обычной своей сдержанности, с какой-то новой, отчаянной страстью.

— Наша хозяйка, солдатка Фёкла, ходит на тот рынок брать в стирку офицерское бельё. Она стирает для жён офицеров Преображенского полка. Через неё, через разговоры у проруби, я вышла на старуху, Марфу. Она пять лет нянчила детей в доме капитана Преображенского полка. Угадайте кого?! Артамонова. Твоего, поди, Денис. Капитан этот снова здесь, в городе. Говорит она, мол, честный, не берёт взяток, справедливый. И Марфа у него служит по-прежнему. Она.. она не любит новую моду, не любит немцев и алхимиков. Она простая русская баба.

Денис удивленно смотрел на жену, и в нём зарождалась слабая, но упрямая надежда.

— И что из этого?