Верой и Правдой

— Попадались нам, например, слухи про неких господ, что интересуются старинными рецептами.. не здоровья ради. Яды, понимаешь? Растительные да минеральные. Из-за границы трактаты выписывают, опыты ставят. Яков Вилимович этим очень обеспокоен, ибо сие не к познанию ведёт, а к злому умыслу.

Лёд пробежал по спине Дениса. Они вплотную подбирались к сути. Он сделал глоток из принесённого с собой ковша с водой, чтобы скрыть волнение.

— Уж не про тех ли господ, что с англичанами дела имеют? – рискнул он предположить.

Двое переглянулись. Взгляд их стал оценивающим, осторожным.

— А тебе-то откуда знать? – спросил бомбардир.

— В порту архангельском всякое говорят. Приходили корабли аглицкие, грузы особые везли.. для аптекарей, мол. А я так думаю: чего это аптекарям столько свинцовой глазури да сурьмы? Не для микстур же.

Наступила пауза. Землемер Фёдор кивнул, как бы принимая решение.

— Ты, купец, сметливый. И язык за зубами держать, поди, умеешь. Так вот, запомни: ежели увидишь, где грузы с клеймом птицы – павлина или феникса – знай, это не к добру. И от людей, что про такие грузы спрашивают, подальше держись. Дело тёмное и опасное. Сам Яков Вилимович подозревает, что тут не алхимия, а политика. И замешаны в нём люди очень высокие.

Они отказались говорить больше, сославшись на усталость. Денис вернулся к Дуняше, мысленно переваривая услышанное. Подтверждение было стопроцентным. Брюс в курсе. Но не может или не хочет действовать открыто. Значит, кто-то из вельмож при дворе, возможно Голицын? Он слишком влиятелен, а доказательств пока нет. Их собственная миссия становилась ещё важнее.

На следующий день, когда они снова ехали по белой пустыне тракта, Денис поделился услышанным с Дуняшей. Она долго молчала, глядя на мелькающие за санями леса.

— Выходит, мы не одни догадываемся, – наконец, сказала она. – Но всё боятся. Брюс боится, Меншиков, наверное, боится. И только мы, как слепые котята, лезем в самое пекло. Потому что нам уже некуда отступать.

— Не потому, – возразил Денис. – Потому что мы видим не политику, а простое зло. Убийство. И нам нечего терять, кроме своей жизни и жизни сына. А они теряют чины, имения, милость царя. Их страх – другой.

— А царь? – спросила Дуняша. – Он боится?

Денис вспомнил Петра – его гнев, его любопытство, его титаническую волю.

— Нет. Он не боится. Он может ошибаться, может быть жестоким. Но он не боится. Он верит, что можно всё построить заново. Сломать и построить.

— А что будет с теми, кого ломают? – тихо спросила Дуняша, кивнув в сторону дороги, где накануне сидели нищие. – Они разве кирпичи в его стене? Они – щепки.

Этот разговор, тихий, под скрип полозьев, был, пожалуй, главным на всём их пути. В нём столкнулись два взгляда на Россию: взгляд строителя, видящего грандиозное здание, и взгляд жителя, чувствующего боль каждого разбитого кирпича. Денис не нашёлся что ответить. Он сам был частью этой стройки – вырванный из своей среды, перекованный в офицера. Он был и кирпичом, и щепкой одновременно.

К вечеру очередного дня пути с большого тракта показались первые признаки приближающейся столицы. Сначала чаще появились деревни, потом – хорошо одетые конные патрули драгун, выборочно проверяющие подорожные. Им пока везло. Иногда мелькали странные сооружения у дороги: ряды кольев с натянутыми между ними верёвками, уставленные через равные промежутки чёрными и белыми полотнищами.

— Это что? – удивилась Дуняша.

— Вероятно, новая затея, – хмуро сказал Пашка. – Для измерения чего. Иль для сигналов.

Денис догадался. Это была опытная линия верстового телеграфа, один из петровских проектов, о которых он слышал. Идея передавать сообщения с помощью комбинации чёрных и белых знаков на большие расстояния. Символ новой, рациональной, связанной воедино страны. И символ того, что они уже входили в зону пристального внимания власти.

Они остановились на ночлег в последней перед Новгородом большой слободе. На этом постоялом дворе было шумно и пьяно. Кучка офицеров из местного гарнизона отмечала что-то, громко пела и лихо била посуду. Денис, устроив семью в углу, принёс ужин – миску кислых щей и кашу с салом. Ели молча, прислушиваясь к разговорам.

— ..так он, сукин сын, этот Вешняков, и говорит: «Позарез нужен проводник до Питера, знающий дорогу без застав». А я ему: «А денежки?» А он..

Денис замер, кусок хлеба застыл у его рта. За соседним столом, спиной к ним, сидел коренастый мужик в поддёвке, явно ямской староста или смотритель, и хвастался перед собутыльниками.

— ..а он мне кошелёк суёт, тяжёлый. «Вот, говорит, задаток. Довезёшь груз и людей моих до самой Кунсткамеры – получишь вдвое». Я, конечно, согласился. Груз – ящик один, небольшой, но на вид диковинный. И двое пассажиров – один, видать, иностранец, в очках, всё в книжку что-то пишет, а другой – тихий такой, благообразный, но взгляд.. брр, колючий.

— Князь? – спросил кто-то.

— Не-е-е, не князь, но из его окружения, это точно. Вешняков-то служит у князя Голицына, это всем известно. Ну, я запряг тройку своих лучших лошадей, и поскакали. Обогнали мы тебя, Вась, на прошлой станции, помнишь?

— Помню, – мрачно отозвался другой голос. – Летели как чёрт, снег из-под полозьев столбом.

— Так вот. Они тут лошадок свежих с новым ямщиком взяли и завтра к полудню, если не раньше, ужо в Питере будут. У них, видать, сроки горят!

Денис встретился взглядом с Пашкой. Тот еле заметно кивнул: да, это они. Груз и люди Вешнякова. Они опередили их всего на полдня пути. Гонка стала отчаянной.

Не говоря ни слова, они быстро доели и поднялись в отведённую им каморку наверху. Денис, закрыв дверь, обернулся к своим.

— Слышали? Они уже почти там. У нас есть только эта ночь и завтрашнее утро, чтобы придумать, как их опередить или хотя бы поравняться.

Пашка почесал затылок.

— Есть одна тропа, старый гончарный путь. Крюк вёрст на двадцать, но выходит прямо к Неве, выше по течению, у реки Охты. Там переправы нет, но лёд крепкий, переедем. И застав там нет. Рискнём?

— Рискнём, – сказал Денис. – У нас нет выбора. Спать будем три часа. На рассвете – в путь.