Верой и Правдой

Внезапно он вспомнил Фламанда. Его холодные, уверенные слова о том, что Россия – это «первоматерия» в его алхимическом тигле. Что рождение нового порядка требует жертв и страданий. Ирония судьбы была чудовищной: в эту минуту, в этой тёплой, пропахшей дымом и болью избе, тоже происходило рождение. Тяжёлое, мучительное, на грани жизни и смерти. И он, Денис, был не наблюдателем, не «катализатором», а активным, страдающим участником процесса. Он понял разницу между безумным экспериментом над целой страной и простым, животным чудом появления на свет нового человека. Первое было игрой в Бога. Второе – настоящим таинством, в котором не было места холодному расчёту.

— Денис.. – слабо позвала Дуняша. – Я не могу.. Больно..

Он наклонился к ней, взял её лицо в свои ладони.

— Можешь. Ты самая сильная женщина на свете. Ты прошла через огонь и воду. Ты выдержала погони, страх, разлуку с братом. Ты пошла в самое логово врага и не дрогнула. Ты справишься и с этим. Я с тобой. Я никуда не денусь.

Она посмотрела на него своими огромными, полными боли и доверия глазами и кивнула. И в следующую схватку она не закричала, а зарычала – низко, по-звериному, собрав всю свою неистовую волю в кулак.

Тянулась мучительная бесконечность. Уже третья свеча догорала. За окном бушевала пурга, завывая всё яростнее, словно вторя страданиям женщины внутри. Агриппина вдруг оживилась.

— Вот! Вижу головку! Всё, касатка, теперь главный труд! Тужись! Тужся изо всех сил, как будто жизнь свою выталкиваешь!

Дуняша, полубессознательная от усталости и боли, собрала последние силы. Её тело напряглось в дугу. Раздался стон, перешедший в крик – не боли, а яростного, первобытного усилия.

И произошло чудо. Маленькая, окровавленная, скользкая головка показалась на свет. Агриппина ловко подхватила её, мягко потянула, помогая, и через мгновение в её опытных руках лежал ребёночек – синеватый, покрытый белой смазкой, но живой, дышащий.

— Мальчик! – торжественно объявила Агриппина. – Ох, здоровый мальчишка!

Она быстро перевязала пуповину приготовленной тесёмкой и перерезала её чистым ножом. Затем, повернув младенца вниз головой, легонько шлёпнула по розовой спинке. Раздался слабый, недовольный, но чистый крик. Первый крик новой жизни, заглушивший на мгновение вой пурги за стенами.

Денис, наблюдавший за этим, замер. Всё внутри него перевернулось. Гнев, страх, тревога, усталость – всё растворилось, уступив место потрясённому, почти религиозному благоговению. Он видел, как Агриппина быстро обтёрла малыша мягким полотном, завернула в чистую, подогретую у печи пелёнку и подала Дуняше.

— На, мать, прими своего солдата.

Дуняша, бледная, измождённая, но с сияющими глазами, взяла свёрток на грудь. Она смотрела на сморщенное, красное личико, на крохотные кулачки, судорожно сжимавшиеся в воздухе, и тихо плакала – уже не от боли, а от счастья и невероятного облегчения.

Денис опустился на колени рядом с лавкой, не в силах вымолвить ни слова. Он только смотрел – на сына, на жену. Его мир, который ещё час назад состоял из мыслей о заговорах, шифрах и смертельных угроз, вдруг сжался до размеров этой тёплой избы, до этого тихого плача любимой женщины и этого звонкого крика новой жизни. Всё остальное потеряло значение.

Агриппина, закончив уборку, подошла к столу, налила в глиняную кружку тёплого, почти холодного уже взвара и подала Дуняше.

— Пей, восстанови силы. Тебе ещё потуги последние выходить, детское место. А ты, мичман, – она повернулась к Денису, – иди-ка, снега свежего набери. Растопим, оботрём мать как следует.

Денис, послушный как ребёнок, накинул тулуп и вышел в сени. Пурга ударила ему в лицо колючей, невидимой в темноте лавиной. Он прошёл несколько шагов от двери, набрал в деревянное ведро снега с крыши сеней. Постоял несколько минут, приходя в себя. И вернулся обратно в избу, чувствуя, как лёгкие горят от морозного воздуха.

Контраст между адом стихии снаружи и тихим, торжественным миром внутри был разительным.

Когда он вернулся, Агриппина уже справилась с последом. Всё было чисто, Дуняша, переодетая в свежую сорочку, лежала под тёплым одеялом, прижимая к себе уснувшего младенца. Сама старуха возилась у печи, готовя что-то в горшке.

— Ну, вот, слава Богу, – сказала она, увидев Дениса. – Обошлось. Мать жива, дитя живо. Теперь имя нужно давать. Как думаете?

Денис и Дуняша переглянулись. Они говорили об этом раньше, но всё казалось абстрактным, далёким. Теперь имя стало насущной необходимостью.

— Алексей, – тихо, но чётко сказала Дуняша. – Пусть будет Алексей.

Денис кивнул. Они обсуждали это. Алексей – в память об отце Дуняши, не вернувшемся из плаванья. И – со сложным, невысказанным вслух намёком на царевича Алексея Петровича, чья трагическая судьба где-то в глубине, как тёмная река, возможно, протекала под всей этой историей. Называя сына так, они словно бросали вызов самой судьбе, утверждая, что их Алексей будет жить иначе – не разрываемый противоречиями, а цельный, сильный, защищённый родительской любовью.

— Алексей.. Лёшенька.. – прошептала Дуняша, целуя макушку младенца. – Доброе, светлое имя.

Агриппина одобрительно хмыкнула.

— Алексей – человек Божий. Крепкое имя. Ну, а теперь, мичман, – она повернулась к Денису, и в её глазах засветилась какая-то особая, знающая улыбка, – поздравляю с наследником. Мужиком в доме стал. Теперь у тебя не только долг перед государем, но и перед вот этой малой крохой.

Незатейливые её слова попали в самую точку. Денис снова посмотрел на сына. На этого крошечного, беспомощного человека, который теперь навсегда будет частью его жизни, его крови, его ответственности. И в душе что-то окончательно и бесповоротно встало на своё место.

Он подошёл к лавке, опустился на колени, положил свою большую руку поверх руки Дуняши, обнимавшей сына. Малыш во сне пошевелился, сморщил носик.

— Клянусь, – заговорил Денис тихо, но так, что каждое слово, казалось, было высечено в граните. – Клянусь тебе, Евдокиюшка, и тебе, сын мой Алексей. Я не дам никому вас тронуть. Огорожу от угроз. Не для чина и не из страха. А для вас. Чтобы ты, сын, рос в мире, а не в хаосе. Я буду вашим щитом. А если надо, то и мечом. До конца.