Верой и Правдой

Глава 24

За неделями тянулись месяцы. Хотя зима в поморской земле – не календарное явление, а состояние природы, длящееся порой с конца октября по май. Воздух, очищенный от влаги морозом, становится хрустально-прозрачным и обжигающе холодным. Дни, если солнце и появляется из-за низкой свинцовой полосы туч, – короткие, бледные, без теней. Но чаще небо затянуто плотным, молочного цвета пологом, из которого беззвучно, непрерывно и почти вертикально сыплется мелкий, колючий снег – «позёмка», предвестница настоящей пурги.

Денис пока наотрез отказывался от ведения каких-либо активных действий в городе. После гибели подьячего с ним никто не спорил. Он по-прежнему помогал Фёдору по хозяйству, ходил с поморами на охоту и осваивал премудрости лесной жизни. А пока Дуняша билась над разгадкой таинственных знаков шифра, её собственное тело начало подавать сигналы, не терпящие отлагательств.

Сначала это была просто непривычная тяжесть, странная усталость после обычных дел. Потом – первые, едва заметные, но регулярные схватки, похожие на судороги от холода, но исходящие из глубины тела. Дуняша, знавшая от Агриппины и других женщин, чего ждать, сначала не подала виду. Она продолжала заниматься хозяйством, пряла шерсть, перебирала свои листки с шифрами, будто ничего не происходит. Но в ночь накануне второй поездки в город она проснулась от острого, глубокого спазма, заставившего её согнуться и тихо вскрикнуть.

Денис, спавший чутко, как и всегда в последние месяцы, мгновенно проснулся.

— Что? Что случилось?

— Ничего.. пройдёт, – сквозь зубы выдохнула она, но лицо её в свете тлеющих углей в печи было искажено болью и страхом.

Он сел, положил руку ей на лоб. Лоб был холодным и влажным.

— Дуня. Это же..

— Да, – она кивнула, сжимая его руку с такой силой, что кости захрустели. – Только, кажется, рано.. По счёту ещё недели две должно быть..

В горнице, кроме них, спала Агриппина. Фёдор уехал на дальнюю тоню к Луке, помогать чинить невод и обещал вернуться только днём. Изба была погружена в ту глухую, усиленную морозом тишину, которая кажется особенно громкой. И в этой тишине Денис вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал: они одни. Повитуха, которую договаривались привезти из соседнего селения за неделю до срока, была за тридцать вёрст по зимней дороге. А за окном, в чёрной тьме, начинала набирать силу пурга.

Следующая схватка накатила через полчаса, сильнее и длиннее. Дуняша закусила губу, чтобы не закричать. Денис вскочил, начал бестолково метаться по горнице, зажигая лучину, подкидывая дров в печь.

— Надо ехать.. за повитухой.. – бормотал он, сам не веря в реальность этого плана.

— Не доедешь, – тихо, но твёрдо сказала Агриппина. Они не заметили, как она проснулась. Старуха уже сидела на своей полатях, спустив ноги. Лицо её в прыгающем свете лучины было суровым и сосредоточенным. – Слышишь?

Денис прислушался. Снаружи, поверх привычного завывания ветра в щелях, теперь нёсся новый звук – низкий, злой гул, будто невидимый великан водил пилой по краю мира. Это была настоящая поморская «курилка» – пурга, при которой у человека теряется не только верное направление, но и сама воля к движению.

— В такую погоду и в трёх шагах от дома сгинуть можно, – сказала Агриппина, спускаясь вниз. – Никуда ты не поедешь. Придётся принимать самим.

— Но я.. я не знаю как! – в голосе Дениса прозвучала настоящая, животная паника. Он был мичманом, он командовал людьми под огнём, он учился драться при абордажах и выжил в застенке Тайной канцелярии. Но перед этой задачей – принять роды у любимой женщины – он чувствовал себя абсолютно беспомощным, мальчишкой.

— А я знаю, – просто сказала Агриппина. Она уже деловито растапливала печь посильнее, ставила на огонь большой медный таз с водой. – Принимала своих детей, принимала у соседок. Бабка Марья, повитуха, меня молодую учила. Не боги горшки обжигают. Ты, мичман, будь мне помощником. А ты, касатка, – терпи и слушайся. Первородка всегда дольше мучается. Время есть.

Её спокойствие, хозяйственная, лишённая всякой сентиментальности уверенность, подействовали на Дениса как ушат ледяной воды. Паника отступила, уступив место сосредоточенному, почти боевому напряжению всех сил. Он стал почти таким же, каким был на капитанском мостике в шторм: холодный разум, точные действия.

Агриппина распоряжалась чётко:

— Принеси чистое полотно – вот то, что для портянок. Разорви на большие лоскуты. Дай сюда тот остро отточенный нож, что в сенях висит. Протри его вон из той баночки, что на полке. И кипятку, больше кипятку!

Денис выполнял приказы, двигаясь как заведённый. Дуняшу тем временем Агриппина уложила на широкую лавку у самой печи, подстелив под неё овчинный тулуп и чистые холстины. Раздела до сорочки. Руки её, старые, узловатые от работы, были на удивление мягкими и уверенными.

— Вот так, дитятко, вот так.. Дыши глубже, не зажимайся. Кричи, если больно – не стесняйся, чужих тут нет.

Схватки учащались. Прошёл час, другой. Время потеряло свой привычный ход, распалось на отрезки между приступами боли, которые становились всё продолжительнее и невыносимее. Дуняша, обычно такая сдержанная и сильная, стонала, впиваясь пальцами в древесину лавки. Пот заливал её лицо, волосы прилипли ко лбу и вискам. Денис, стоя на коленях у изголовья, вытирал ей лоб и губы мокрой тряпицей, твердил что-то бессвязное, ободряющее, не слыша своих слов.

Агриппина между тем вела своё молчаливое наблюдение. Она смотрела, щупала живот, прислушивалась. И лицо её постепенно становилось всё серьёзнее.

— Что? – спросил Денис, ловя её взгляд.

— Ребёнок лежит не совсем ловко, – тихо, чтобы не слышала Дуняша, сказала старуха. – Головкой вниз, да, но личиком не туда повёрнут. Ручкой, видать, упёрся. Из-за этого и мука затяжная. Так бывает с первенцами, особенно если мать в страхе иль в тревоге вынашивала.

— Что делать? – голос Дениса сорвался на шёпот.

— Делать то, что можем. Помогать ей тужиться в нужное время. И ждать. Иногда ребёнок сам поворачивается в последний момент. А если нет.. – Она не договорила, но Денис всё понял. В его памяти всплыли страшные байки, ходившие среди матросов: о родах, длящихся сутками, о мёртворождённых младенцах, о женщинах, не переживших эту пытку.