Страница 130 из 141
— Ну, шалишь, не скоро ты опять вырвешься на свободу! По новым правилам тебе ручные и ножные кандалы на всю жизнь грозят!
— Видывал я их! Не удивишь меня!
Они тронулись. Густерин шел с Машкою рядом, не спуская глаз с Макарки, а Машка вела его на веревке и помахивала сзади прутом. Васька с товарищем шел издали.
— Ай да Машка! Точно бычка ведет на веревочке, – острили они, – ну, дай ему прутом, пусть пошевеливается.
Идти приходилось густым кустарником, и подвигались медленно. Макарка шел нетвердо; несколько раз он покушался вырваться от Машки, но Густерин каждый раз хватал его за горло в тот самый момент, когда он делал прыжок. Макарка вперил в него пристальный взгляд.
— Федька, что мне твоя рожа знакома? Ты не из волжских?
— Нет, вяземский.
— Где-то я тебя видел? Ты Аленку знал?
— Как не знать?! Хоронил даже после твоего ножа.
— Вот как я мщу своим предателям. Она ведь тоже полицию привела на меня облаву делать. Помни, и тебе то же будет, если выдашь меня.
— Выдам, брат, выдам!
— Федька, отпусти меня, озолочу! Век буду тебе помогать!
— Молчи, Иуда! Кто тебе поверит? Что ты с Игнатием сделал?!
— С Игнатием? А ты почем знаешь?!
— А чей палец с кольцом у тебя в шкатулке?
Макарка остановился. Он побледнел:
— Ты и это знаешь? Значит, мои шкатулки нашли?
— Иди, иди, – ударила его прутом Машка, – чего вы там разболтались? Федька, пошел вон, а то ты еще отпустишь его. Знаем мы вас! Все вы продажные. Одна Машка-певунья бескорыстна. Ну, запоем, что ли?
И она запела «Среди долины ровной». Чистый, звонкий голос далеко раскатился по Пьяному краю. Она пела с таким чувством, что даже Густерин стал вслушиваться и на минуту забылся. Кустарник стал реже – они приближались к кладбищу. Оставалось не более версты. Как дикий зверь, Макарка рванулся. Машка кубарем полетела, но не выпустила веревки. Густерин бросился на помощь и успел схватить веревку.
— Ах ты, бродяга! – произнесла Машка, вставая и отряхивая платье. – Спасибо, Федька, а то удрал бы, разбойник!
— Не уйдешь! – прошипел Густерин, осматривая перевязку рук.
Машка опять взяла веревку и перестала петь. Густерин пошел рядом.
— А Смулева кто зарезал, – тихо начал он, – кто отравил Петухова?
Макарка опять пристально посмотрел на шедшего рядом оборванца.
— Кто ты?.. Теперь я начинаю припоминать..
— Федька-косой..
— Врешь..
Вдали показалось кладбище. Вот и цепь полицейских. Навстречу к приближавшимся поднялись из травы несколько человек. Послышались свистки.
Бледный как полотно, Макарка сделал последнее усилие, рванул руки и прыгнул. Но было поздно. Один из полицейских наставил против него дуло револьвера, а трое других окружили.
— Надо перевязать веревки, – закричала Машка, – он освободит руки.
Федька опять взял пальцами за горло Макарку, а двое полицейских два раза перекрутили ему руки.
— Теперь не уйдет! А вы, бродяги, убирайтесь вон, – обратился полицейский к Машке и Федьке, – мы доставим его теперь сами.
— Нет, я сама обещала привести его к Густерину, – протестовала Машка.
— Молчать, – крикнул полицейский, – не сметь разговаривать! Вон!
— Не уйду, пойдемте вместе к Густерину!
— Я тебе дам, к Густерину! – произнес тот, поднося кулак к лицу Машки.
— Это что, – воскликнул Федька, – зачем вы ее гоните? Мы все отправимся вместе.
— А ты, рвань, чего захотел? Ты чего лезешь? Убирайся подобру-поздорову, пока цел.
— Да чего вы смотрите на него, – произнес другой полицейский, – взять его под арест! Пусть сидит, коли на свободе гулять надоело.
— Я буду жаловаться Густерину, – плаксивым голосом проговорила Машка.
— Так тебе Густерин и поверил! Увидала ты его! Тебя завтра же в Петербурге не будет!
— Вот свидетель, – указала Машка на Федьку-косого.
— И свидетеля твоего вместе отправим!
— Густерин сам все знает, – произнес Федька-косой, срывая с себя платок и повязку.